10 февраля 1953 г.
... Я получил вчера Ваше письмо. Когда я прочитал его, мне вспомнилась девушка, которой я "назначил свидание" у метро "Площадь Революции" три с лишним года тому назад. Девушка эта показалась мне немножко угловатой, как и всякая еще неразвитая женщина, немножко "синечулковатой", как и всякая девушка, которая хочет казаться очень деловой и очень серьезной и потому отгоняет от себя милые призраки девичества и свежести своей души и тела.
Таким девушкам всегда кажется, что они обязательно предназначают себя для чувств только возвышенных и только серьезных, для жизни только содержательной и только красивой. Мне понравилась эта девушка в очках своей пытливостью, своей жадностью к познанию, своей любовью к музыке и искусству.
Прошли годы. Где-то вне меня, вне моей досягаемости быстро крепчал весь организм этой девушки, весь строй ее внутреннего мира и мечтаний. Письма ее, то частые, то редкие, то содержательные, то никакие, -касались чаще всего общих тем, отдельно вырванных из ее кругозрения вопросов, и редко давали знать о наличии внутренних процессов, неизбежного внутреннего хода жизни, с ее реальностями, с ее счастьями и несчастьями, соблазнами и разочарованиями, полетами и паденьями. И то я больше угадывал эти процессы, чем мне их наглядно показывали. Я и не пытался настаивать на откровенности большей, чем та, которую мне давали.
И вот Ваше письмо, первое такое письмо, где Вы поверяете "третьему, не участвующему в игре лицу" свою душу, свою боль и разочарование. Делаете Вы это стеснительно, неловко, неясно, хотя, казалось бы, раз уж Вы доверяете мне душу свою, то доверяйте полностью, до конца.
Мне очень трудно понять такую фразу: ..."сначала мне высказали и показали всё ко мне, а я (потому что он славный) ответила, да кажется сильней, чем это стоит. И потому думала много, и как раз в день моего приезда и на следующий пришлось нам быть вместе, ну и конечно реакции не могло не быть." Эту фразу действительно трудно понять, не говоря уже о том, что в душевном расстройстве Вы пренебрегаете знаками препинания.
Если Вы заметили по выдержке Вашего письма, то много думали Вы уже после того, как Вы ответили на чувство, и ответили, по Вашему собственному признанию, сильнее, чем это стоило, то есть стоило, очевидно, его чувство к Вам. Нормально было бы думать до того, как отдавать человеку свои чувства. Но мудрость чувств не свойственна Вашему возрасту, и в этом - сила Вашего возраста, сила молодости. Зачем же Вы царапаете, щипаете, кусаете свою душу? Почему Вам горько и кисло? Почему Вы позволяете себе говорить, что у Вас не клеится жизнь? Какая жизнь? Откуда она у Вас? Ведь Вы только вступаете на стезю жизни и о жизни не имеете права говорить.
"Я - девушка и, конечно, никогда не пойду сама ни к кому". Это гордое заявление в корне неправильно. Должна быть гордость чувства, а не гордость и самолюбие пола. Это "бабушкины сказки" насчет приличий. Так же неправильно думать, что Ваше самолюбие и эгоизм не позволяют Вам влюбляться. Само это слово вполне законно и содержательно, и я не понимаю, почему Вы так открещиваетесь от него. Влюбленность - это чудесное "заболевание" души и тела, когда большая и не спрашивающая никаких позволений сила швыряет Вас под облака в радостной и взволнованной песне. Я бы сказал, что влюбленность - это острое заболевание, а любовь - хроническое. О влюбленности принято думать как о быстропроходящей силе чувств. Но забывают при этом, как часто влюбленность переходит в крепкую дружбу и любовь.
Вы страдаете? Это, конечно, очень нехорошо. Но страдания неизбежны, как корь у детей, как выпадение молочных зубов. Страдания закаляют и обогащают душу. И так же как надо уметь любить, уметь ненавидеть, надо уметь и страдать, чтобы в страдании не рубить душу, не изъязвлять мысли и сознание, не прививать себе скептицизма и неверия. Кругом нас кипучая жизнь. У каждого из нас работа, занятие, профессия. Нас исцеляет великая природа и великая продукция человеческого гения. Эта продукция - искусство, литература. Сюда надо устремлять свой взор, если он затуманен случайной болью и обидой со стороны подчас жестокой жизни. Шагайте, Людмила, летайте, падайте, больно ушибайтесь, потрите ушибленное место и снова шагайте, снова летайте. Но душу свою берегите от загрязнения и никогда не бойтесь чистого чувства, которое душа Ваша рождает. И, может быть, ещё пуще души берегите своё тело. Следы грязи на нём, как это ни странно, труднее смыть, чем на душе.
***
Спасибо, Вам, Людмила, за поздравление, хотя и позднее. Я действительно ожидал обещанного письма из Рязани. Но раз Вам не писалось, то у меня упрёков нет.
Будьте здоровы, желаю успехов.
С 14-м числом не клеится. Не знаю, состоится ли моя встреча в Вашем институте.
Искренний привет.
И.Д.
Москва, 10 марта 1953 г.
Дорогая Людмила! 23-го февраля я вылетел с концертами в Сталино и Ростов. В Сталино я дал 5 концертов. 4-го утром в поездке на Ростов я услышал печальную весть о болезни тов. Сталина. Приехав в Ростов в тяжёлом настроении, я отменил свои концерты, не считая возможным петь весёлое. 5-го сел в поезд и 7-го утром приехал во вздыбленную и взъерошенную Москву. Дальнейшее мы с Вами переживали одинаково, ибо нет человеческого сердца, которое бы не плакало.
Жизнь как-то сама по себе отграничивается, разделяется на "до" и "после" смерти Сталина. Тускнеют прежние намерения и планы, откуда-то, из далёкой глубины сознания, возникают иные желания, иные творческие побуждения.
В газете я прочитал одно замечательное место в статье Пьера Кота (француза). Говоря о величии Сталина, он подчеркивает в Сталине удивительное единство между его идейным мышлением и практической деятельностью. И я скажу Вам, Людмила, что, вероятно, это самое важное в человеческой личности. И, вероятно, это самое трудное в человеческой жизни, доступное лишь исключительным натурам. Видеть впереди одну цель (конечно, высокую и благородную) и волевой каждодневной деятельностью идти прямо к ней, неизменно приближаясь к ее осуществлению - как это истинно прекрасно!
Вам, Людмила, молодому, еще не оформившему своего характера человеку, как и всем людям нашей страны, надо хоть в маленькой степени стараться быть похожим на Сталина в этом действительно удивительном единстве идеи жизни и практики жизни. Как часто мы хныкаем, будучи недовольными собой, ругая себя и окружающее. А между тем, вероятно, причина этого хныканья и заключается в плохо осознаваемом неумении нашем создать единство наших целей и работы. А для того, чтобы это умение в себе воспитать, надо беспрерывно работать над воспитанием воли. Мне кажется, что воспитание воли советским человеком, и особенно советским молодым человеком, и будет лучшим памятником, лучшим воздаянием уважения великой, бессмертной личности Сталина!
Не пришлось мне выступить в Вашем институте. Какой-то злой рок тяготел над моим концертом. То заболевал один артист, то сразу двое. Теперь не знаю, когда я вообще смогу возобновить свои выступления. Несомненно, что в течение некоторого времени репертуар театров, кино и концертов будет определяться тяжелой утратой т.Сталина. Сами знаете, что скорбными и траурными настроениями мое творчество не отличается. 20-го марта я по плану должен ехать в Харьков и Днепропетровск. Но, вероятно, не поеду, так как думаю, что это будет рано для моих песен.
Очень бы хотелось Вас повидать. Пишите мне, дорогая Людмила.
Искренний привет Вам и пожелание всяческих успехов.
И. Д.
Москва, 21 июня 1953 г.
Здравствуйте, Людмила! Не нравится мне Ваше письмо из Киева. И именно потому, что не нравится, я долго пытался не него не отвечать, но так как завтра уезжаю в Рузу работать, то мне хочется все же перед отъездом убрать из себя чувство досады на Вас и заменить его моим обычным хорошим к Вам душевным дыханием. Думаю, что мне это будет нетрудно.
Знаете ли Вы, что Вы меня обижаете? "Пишу Вам, потому что... мне нужно кому-нибудь (?) сейчас написать (домой и подружкам я уже написала в первые дни моего пребывания в Киеве")... Зачем Вам нужно было все это подчеркивать? Я не смею претендовать на Ваше первоочередное внимание, ибо не знаю, какой мерой вообще следует измерять Ваше отношение и степень возникающей у Вас
чем-нибудь со мной делиться. Мои упреки Вам за долгие паузы, вероятно, носят такой же характер, как и Ваши в мой адрес по тому же поводу. И я думаю, что эти упреки происходили от того, что паузы были чувствительны, что не хватало писем и бесед. Но что бы Вы почувствовали, если бы я написал Вам потому, что некому уже писать, всем друзьям и знакомым написал, дай, что ли, напишу Вытчиковой?! Мне кажется, что, во-первых, Вы совсем не обязаны писать мне во что бы то ни стало, а во-вторых, Вы не имеете права, да, права обижать меня такой непонятно откуда берущейся и чем заслуженной грубостью. Ваше письмо, Людмила, я совсем не рассматриваю, как "глупенькую, пустую философийку" (Вы так о себе пишете). В том-то и дело, что никакой, даже глупенькой "философийки" в Вашем письме нет. Оно полно каким-то странным "чайльд-гарольдизмом": "Скучно, скучно, надоело, противно, опять скучно, опять надоело". Всё это отдает душком излишнего самолюбования, излишнего прислушивания к себе, какой-то непонятной бравады, фронды, пустого разочарования. Но даже если и разочарование (кем? чем?), то почему виноват Киев, природа, будущее, наконец, Дунаевский?
Нет, Людмила! Не бесшабашная Вы голова, а голова, что-то напустившая на себя ненужного, чужого. А может быть, Вы сердитесь на меня и писали мне через чувство недовольства мною?
Мне очень хочется, чтобы Вы находили в себе силы быть молодой и сильной, какою Вы и должны быть, очищать себя от всяческих "скук и гримас", делать дело, ради которого Вы учитесь и в котором Вы должны видеть интерес, цель жизни. "Чайльд-Гарольд в юбке" помешает Вам и любить радостно и хорошо, увлекаться людьми, природой, искусством, петь песни полным голосом. Ну зачем же так? А, Людмила? Напишите мне, бога ради, что с Вами? Только напишите именно мне и именно потому, что никому Вы не сможете написать так, как мне. Мой "почтовый ящик" в этом отношении, уверяю Вас, не только вместителен, но и чуток.
Пишите мне на московск<ий> адрес (я буду ежедневно приезжать из Рузы).
Жду писем Ваших и прошу обязательно сообщать даты Ваших пребываний после Киева. А увидеться осенью мы должны, если все будет хорошо.
Ну почему Вы подписываетесь "Вытчикова", а не "Людмила"? А ведь, хотите Вы или не хотите, есть теплота в Вашем письме. Она в Ваших добрых пожеланиях и в Вашей... тоске по чему-то. Так почему об этом просто не написать: "Тоскую, хочу чего-то, стремлюсь"...
Будьте здоровы, счастливы, радостны.
Дунаевский.
(Ага? Отомстил.)
Москва, 16 июля 1953 г.
Дорогая Людмила! Из Киева я от Вас получил три письма. На первое я ответил, на второе хочу ответить сейчас, а на третье, полученное вслед за вторым, отвечу Вам из Рузы, откуда я вчера приехал по делам в город.
Ваше письме (второе) не только и на столько грубое, сколько, непостижимо откуда, злое. Возможно, что я попросту не знал Вас с этой стороны Вашего характера, поэтому меня и удивляет злой тон Вашего письма.
Видите ли, Людмила, не всегда следует на любую обиду отвечать тем же. Вам незачем было так долго скрывать свои обиды на меня (не только обиды, но и претензии) и выливать их в форме весьма странных по тону писем. Отношения между мною и Вами или между мною и любым человеком Вашего возраста и, так сказать, Вашего типа могут складываться лишь на такой основе, которая полностью учитывает специфику, особые свойства и черты тех чувств, которые эти отношения порождают или могут породить. Неравенство наше надо понимать точно. Вы в письме написали так: "Великодушно разговаривает с Вами (это, значит, я с Вами) по телефону, как с равным" Дело в том, что я вообще разговариваю со всеми, за исключением дураков и подлецов, как с равными. Здесь, то есть в Вашей фразе, Вы неверно понимаете неравенство между нами. Оно вовсе не складывается из соизмерения масштабов и положений Вашего и моего. Дескать, я - известный композитор, а Вы -какая-то там мелкая студентишка. Не в .этом, конечно, дело. И, если говорить о неравенстве, то оно не между нами, а, так сказать, вокруг нас. Оно заключается в невозможности для нас обоих чувствовать и строить наши отношения друг с другом на равных основаниях с другими людьми моего и Вашего типа.
Возникая на почве уважения или там восхищения моим творчеством, стимулируясь известным эстетическим воздействием, оказываемым моим творчеством на характер и ощущения таких людей, как Вы, -такое знакомство, как наше, такие отношения, как наши с Вами, приобретают в известной мере некоторый романтический, приподнятый над обычностями окружающей Вас жизни характер. Я хочу, чтобы Вы меня очень верно поняли, поэтому я с Вами буду сейчас разговаривать примитивно.
Вот Вы встречаете молодого человека Вашего круга. Вы знакомитесь с ним. Он Вам нравится, Вы начинаете увлекаться им, влюбляетесь, думаете о нем, ищете его. Это тоже романтично, это тоже по самой своей сути должно приподнимать Вас, окрылять Вашу жизнь. Во всей этой нарисованной мной картине есть естественный, нормальный ход вещей, который и приводит (а бывает, что и нет) к известным отношениям подлинного равенства чувств и внутренних связей различного характера.
Наше знакомство с Вами возникло на совершенно иных основах, диктовалось совершенно иными побуждениями. Мне незачем это доказывать. Сложившиеся отношения (переписка ведь это тоже форма отношений и, кстати, очень значительная и глубокая) между нами могут покоиться только на базе высших нравственных и эстетических .интересов, ничего общего не имеющих ни с бытовщиной в ее различнейших проявлениях, ни с обычным ходом человеческих ощущений и проявлений. Это вовсе не значит, что эти отношения какие-то нереальные, абстрактные, оторванные от жизни. Нет! Но это значит, что самый ход, течение и содержание этих отношений складываются и протекают от силы других, более глубоких и.духовных побудителей, чем обычные житейские побудители. Что это именно так, я доказывать тоже не стану, но заверяю Вас, что если бы это было не так, наше знакомство и наша переписка давно бы прекратилась. Ваши письма могли быть оценены в разной степени. Тут были более важные, менее важные, более содержательные или менее содержательные, глубокие и мелкие, но всюду и везде Вы шли именно по той дороге ко мне, по которой единственно и могли идти.
Это - дорога дружбы. Но дружбы между далеко не одинаковыми людьми. Не неравными, а неодинаковыми. У нас разные интересы, разные возрасты, разные общества, разные сферы приложения труда, разный уровень опыта жизни, разное семейное положение. Видите, сколько неодинаковости! И все-таки мы с Вами связаны гораздо дольше, чем связаны <между собой> молодые люди Вашего общества. За эти четыре года (а не три?) молодые люди поменяют не менее 6-8 раз свои романтические и физические привязанности. Может быть, и Вы за это время влюблялись, увлекались, разочаровывались. Но очень стойко охраняли наши отношения, очень дорожили ими. Это важно! И это именно потому, что наши отношения свободны от всяких противоречий и конфликтов, порождаемых "обычными" человеческими отношениями. Конечно, и в наших отношениях может наступить перелом и катастрофа. Но они возникнут также на совершенно других основах. Здесь поводом для конфликта и разочарования может послужить опять же только столкновение этического, эстетического, духовного и душевного порядка.
Вот Вы в своем письме и начинаете проявлять признаки разочарования мной. Здесь, собственно, и начинается мой ответ Вам, а до сих пор была увертюра, задача которой была подготовка Вас к тому, что, будучи правой по форме, Вы совершенно неправы по существу, ибо исходили из неверного взгляда, вернее, потеряли этот взгляд на наши отношения, привнесли в них элемент житейской конфликтности и обид.
Основа конфликта в Вашей душе - мое невыполненное обещание приехать к Вам. Из-за этого моего проступка Вы грубо и зло со мной разговариваете. Из-за этого Вы, тая свою обиду, пишете мне не сразу из Москвы, где мы с Вами живем, где нас могут связать и телефоны и быстрая почта, а пишете из Киева, и то подчеркиваете, что пишете, потому что просто некому писать. Не кажется ли Вам, что Вы уже этим всем преступили чудесный и особый стиль наших отношений. Теперь дальше.
Я признаю свою невежливость: я не написал Вам "хоть две строчки" в объяснение своего поступка. Формально Вы правы. Но почему бы Вам не подумать об этом: "Значит, он не смог". А Вы вместо этого пишете: "Если Вы действительно хороший и внимательный человек..." и т.д. Почему "если" и почему "действительно"? И почему этим фактом Вам понадобилось измерять степень действительности моих качеств? У меня могут быть и, наверное, имеются недостатки характера как органические, так и случайные, и Вам (как и мне Ваши) совсем не нужно оценивать и взвешивать их, поскольку они не влияют на наши отношения, так как эти отношения свободны от влияний наших дефектов.
Конечно, вам будет больно, если Вы узнаете обо мне что-нибудь плохое. Но если это плохое никак не влияет на отношение к Вам, если Вы этого плохого не замечаете во мне, станете <ли> Вы порывать со мной? Не думаю. Не думаю потому, что наши жизни не сплетаются в их течении и что только в этой области, где мы с Вами связаны, возможны конфликты, так или иначе могущие влиять на отношения.
Но моя невежливость не органична, а случайна. Я не хотел Вас обидеть и не думал, что это приведет Вас к разочарованию. Но оказывается, что дело не в обиде, а еще и в Вашем настроении. Тут уж я должен обидеться. Нельзя меня делать объектом настроений. Я совсем не подхожу для этого. Это и есть довольно своеобразно выраженная фамильярность и продукт неуважения. Во всяком случае, я, человек на много старше Вас, не осмелился бы подвергать Вас влиянию моих настроений, особенно злых и плохих (хороших - пожалуйста). Вы правильно пишете, что никто из нас не обязан писать. Конечно, я глубоко ценю всякую искренность, даже злую и неприятную для самолюбия. И Вы очень хорошо сделали, что написали мне все так, как чувствуется и думается. Но уважение к человеку, бережение хорошего в нем и того, что он Вам может дать и дает, заключается именно в том, чтобы выбирать для искренности и прямоты моменты не случайных настроений, а глубоко выверенных ощущений. Ведь все-таки должны Вы делать разницу между письмом мне и какой-нибудь Вашей приятельнице. Если считать, что человеческая жизнь должна быть использована для того, чтобы можно было умереть с чувством удовлетворения прожитым и пережитым, то имейте в виду, Людмила, что письма являются одним из трудных проявлений нравственной и интеллектуальной деятельности человека. В беседе устной всегда можно исправить оговорку, невежливый тон, обиду, грубость. Исправить тут же, на ходу! На устную беседу Вы можете быть вынуждены, несмотря на то, что Вам ее не хочется вести, у Вас нет времени или подходящего настроения. На письмо Вас никто вынудить не может. Вы его пишете по внутреннему влечению, в часы свободные или такие, когда Вам нравится или хочется. Я помню Ваши письма, писанные мне среди занятий, по поводу слушанной по радио вещи или мелькнувшей мысли. Письма -чудесные документы души и мысли, но то, что в них написано, не так просто стереть или зачеркнуть. Пока Вы написали, пока я получил и ответил, проходит время, в течение которого написанное успевает зафиксироваться в сознании и чувствах. Поэтому нельзя делать письма только продуктом меняющихся настроений. Они должны быть продуктом сложившихся отношений, при которых меняющиеся настроения играют весьма незначительную роль.
Я не знаю всей суммы Вашего отношения ко мне. Но я охотно верю Вам в том, что это отношение хорошее, доброе, что Вы мой друг, любящий и следящий за моим творчеством, что я Вам нужен для корректуры Ваших взглядов на вещи и окружающее, что Вы во мне ищете дружеской помощи там, где Вы можете в ней нуждаться.
Но я также должен верить в высокое качество Вашего отношения ко мне, основанного на глубоком доверии и уважении ко мне. Причем это доверие и уважение являются как бы вехами, строго ограничивающими само содержание Вашего отношения, его стиль. К сожалению, я не вижу этого в Ваших двух письмах из Киева, наполненных весьма резкими критическими замечаниями по моему адресу как человеческой личности.
"Я понимаю,- пишете Вы,- что чуткости и внимания на всех не всегда может хватить, так нужно иметь меньшие масштабы своих благодеяний. А если они действительно не велики, так это опять-таки хуже для Вас. (Простите, опять, кажется, грубость)".
Вы посмотрите и вдумайтесь в эту цитату из Вашего письма. Она более чем груба. Грубость можно простить. Но разве можно прощать или не прощать Вашего мнения обо мне? Именно оно, это мнение, водило Вашей рукой и привело Вас к грубости, ибо, видимо, без грубости и прямого оскорбления ("бумажный друг") Вы не смогли бы выразить наилучшим образом то, что Вы хотели обо мне сказать. Но имя этому мнению - разочарование. Это чувство не подвергается опровержению. Оно возникло в Вас под влиянием внешних факторов (неисполнений слов и обещаний за 4 года!). Оно возникло в Вас, хотя Вы должны были понять, что именно я "не мальчишка" и что, очевидно, у меня были веские причины для невозможности, например, визита к Вам, который Вы рассматриваете с точки зрения какой-то "полезности". Чувство осторожности и уважения должно было бы подсказать, что мне, человеку не свободному в своих действиях и очень занятому, весьма трудно сочетать свои желания (всегда искренние) с большой Вашей занятостью, с условиями Вашей жизни, при отсутствии быстрой связи и т.д. Когда я, наконец, приехал к Вам, Вас не было. Я не обиделся, так как знал, что еду на риск не застать Вас. Вы не известили меня о Вашем отъезде в Киев, и я долгое время думал, что Вы в Москве. Между тем летнее время, которое я вообще очень люблю, было бы значительно удобнее для наших личных встреч. Я часто уезжаю из Москвы - то в Рузу, то на гастроли. Это я всё пишу Вам не для оправдания, а для того, чтобы показать, как Вы неосторожны в Ваших предположениях и выводах. Я очень сожалею, что Вы потеряли доверие, а вместе с ним и уважение ко мне.
Вы пишете: "Поймите, милый Исаак Осипович, нужно мне кому-то(?) что-то(?) из себя отливать, и вот сегодня - грубое, а ведь всегда самое хорошее я к Вам несу из моей души; может, часто скупо, мало, но больше мне и нельзя".
А вот я Вам могу так сказать: "Поймите, милая Людмила, что нельзя такое писать Исааку Осиповичу". Что это значит - "кому-то", "что-то"? Почему Вы меня относите к "кому-то", да еще после того как я написал Вам в Киев по такому же поводу (писать Вам кому-то надо было - так Вы написали мне)? Это намеренное оскорбление? Или невольное - от молодости?
Почему Вы должны мне писать "что-то"? Почему Вам "нельзя" писать больше, глубже о том хорошем, что Вы несете мне из своей души, а можно писать много грубого, оскорбительного и неуважительного? Вот этого я никак не пойму. Если сможете и захотите, то напишите, постарайтесь объяснить - причем так и быть, я готов получить от Вас еще порцию "хорошей грубости", идущей от Вашей души.
Будьте здоровы и радостны. Желаю Вам хорошо отдохнуть.
И.Д.
Москва, 30 июля 1953 г.
Дорогая Людмила! Приехав на день из Рузы, застал Ваше письмо и, тронутый его теплотой, спешу Вам написать те несколько слов, которые уверят Вас в моем нежном ответном чувстве к Вам, да и нужно ли Вам мое подтверждение? Учтите, Люда, что в жизни культурные люди (а я себя, извините, причисляю к ним) не смиряются с грубостью, не прощают или не не прощают ее, а просто уходят подальше от нее, избавляют себя от нее. То обстоятельство, что я глубоко по-дружески и по-товарищески реагировал на Ваши "вспышки", уже само по себе должно Вам сказать, что я во всяком случае понял Вас и не собираюсь делать никаких "катастрофических" выводов.
У Вас много хорошего и честного в душе и сознании и... я просто привык к Вам, привык к Вашей неудовлетворенности, искательству хорошего и ценного, к Вашей наивности и неуравновешенности. Вы и меня не пощадили в желании быть правдивой и искренней. И это очень хорошо. Но одну ошибку Вы сделали: Вы подошли ко мне со всеми мерками Ваших отношений к окружающим Вас товарищам и сверстникам. А этого не должно было быть по двум главным причинам:
1) Я лучше их, старше и интереснее (извините за "хвастовство").
2) Ваши отношения и чувства ко мне должны были бы лежать в Вашей душе как-то особо, отдельно, не смешиваясь ни с чем и ни с кем. Согласны ли Вы со мной, Люда? Ведь правда, что это в Вас должно было быть совсем особым, непохожим ни на что, потому что и возникло оно ведь не на обыденной почве?!
Ни мнительность Ваша, ни подозрительность не должны были управлять Вашими мыслями обо мне. Это не то и не так. И, пожалуй, это единственная горечь, которая остается у меня от Ваших предыдущих писем. Ну -и на этом кончим наш "конфликт".
Так пишите мне большое и хорошее письмо, которое Вы мне обещаете. Я буду его ждать. Сейчас отбываю снова в Рузу. Особенно значительного ничего не сочиняю. Много работы предстоит впереди, осенью, когда приеду из Мацесты, где буду ваннами лечить свой эндартериит (не работает в должной степени правая нога).
Будьте здоровы, отдыхайте хорошо и знайте, что в Москве я обязательно всё-таки поймаю Вас и хорошенько "отдеру" за всё.
Ваш И.Д.
Москва, 23 декабря 1953 г.
Дорогая Людмила! 10 октября поздно вечером я приехал из Сочи, где в течение 35 дней лечил свою болезнь (эндартериит). Хожу с палкой - ходить трудно. Болит правая нога, пульсация крови в которой до и после лечения равна нулю. Вот какие дела! Но еще более плохие дела, как я вижу, у Вас.
"Ужасно ровное душевное состояние сейчас и... как-то ничего не поднимается внутри, чтобы писать, говорить, думать"...
Э, друг мой, надо с Вами поговорить, рассмотреть Ваши глаза (хоть и под очками), взять Вас нежно за руку и прикоснуться к Вашей душе, если позволите.
Напишите мне Ваш недельный распорядок - утро и вечер. Я приспособлю свой к Вашему. Обязательно надо повидаться. Тогда и поговорим обо всем.
Подумать только: Вы кончаете институт, скоро будете инженером. А давно ли я встретился у метро "Площадь Революции" с юной первокурсницей, написавшей мне письмо о "Кубанских казаках"?
Время летит...
Так жду Вашего письма.
С самым искренним и нежным приветом
Ваш И.Д.