А сейчас снова возвращаюсь к марту 1954 года. Ещё не маячил на горизонте красавец-физкультурник, к которому я вынужден был проявить толерантность, ещё ничто не омрачало нашу дружбу с Наташей, кроме её предложения не подходить друг к другу в течение месяца, ещё продолжалась студенческая школьная практика, в период которой я неожиданно обнаружил в себе педагогическое призвание. Из-за этого я иногда пропускал "понедельники" у Брусиловского, но последние два запомнил с пунктуальной дотошностью - именно потому, что они действительно оказались последними.
Первый из них был, можно сказать, наиболее задушевным и лиричным из всех предыдущих. Никогда до этого Евгений Григорьевич не был столь сокровенен в своём существе и в то же время, как ни странно, совершенно открытым. Даже юмор у него был добрым и мягким, без привычной доли обязательного подтрунивания. Настроение у него было великолепное, и это создавало особую ауру общения, при котором указующий перст полностью отсутствовал, а была задушевная беседа двух коллег (прошу прощения, что я посмел употребить такое сравнение), связанных узами дружбы и творчества. И беседа эта текла по всем законам "движущей эстетики", как когда-то определил подобную ситуацию В.Г.Белинский.
Помню, что разговор начался с моего вопроса о Гимне Казахской ССР. В тот день я пришёл к маэстро под сильным впечатлением прослушанного Гимна по утреннему республиканскому радио. Мне трудно объяснить, почему именно в это утро он вызвал у меня множество эмоций - ведь до этого я слушал его неисчислимое количество раз не только по радио, но и в живом исполнении, не только со словами, но и в чисто оркестровом звучании. Но почему-тоименно в это утро я задумался над разработкой главной темы. Я как бы "увидел" собирательный образ казахской степи, на фоне которой крепнет мощь народа, борющегося за своё самоутверждение.
- Евгений Григорьевич,- обратился я к своему учителю, - зачем вам понадобились Тулебаев и Хамиди? Вы что - без них сами не могли сочинить Гимн?
Маэстро ласково погладил меня по голове и проговорил с сильным заиканием:
- Не сме-е-ейте д-дурно го-о-оворить о м-моих со-о-о-авторах! К-каждый из них испо-о-ортил мне не б-более одного т-такта!
Должен заметить, что Брусиловский, аргументируя свои доводы, довольно чётко и прямо формулировал мысль. Но иногда сознательно не договаривал. Не из-за приступов заикания, а из-за твёрдого принципа: собеседнику следует давать простор для воображения - пусть сам додумывает и домысливает.
А додумывать и домысливать было о чём. Фактически Гимн был создан в основном одним Брусиловским: он продумал общую композицию, сочинил главную тему и сделал полную аранжировку в целом. Что касается Тулебаева, то известно, что он принял участие в разработке второй темы, а роль Хамиди вообще невозможно установить с документальной точностью. Однако в официальных сведениях и нотных изданиях перечень авторов идёт в таком порядке: "Музыка М.Тулебаева, Е.Брусиловского, Л.Хамиди". Это - предельная несправедливость. Информация носила откровенно националистический характер. Нельзя допустить, чтобы русская фамилия стояла первой! Во имя этого власти пошли даже на грубое нарушение алфавитного порядка, хотя сам Господь Бог предусмотрел, чтобы имя главного создателя начиналась с буквы "Б".
Итак, хотя официально перечень авторов начинался с М.Тулебаева, в музыкальной среде и в быту говорили "Гимн Брусиловского". Это-то и не давало кое-кому покоя. В 2006 году Гимн был упразднён и заменён песней Шамши Калдаякова "Мой Казахстан". Прекрасная песня, великолепная песня! Но - не гимн... И сколько бы усилий ни прилагали аранжировщики, чтобы придать ей торжественный характер, большого успеха они не добились. В замечательной мелодии Калдаякова отсутствует гимническая величавость и эпическая торжественность. Кроме того, возникла неловкая парадоксальная ситуация. Калдаяков создал песню в стиле известных маршей Брусиловского. Если сделать хотя бы беглый теоретико-сравнительный анализ нового гимна с маршами Брусиловского (возьмём, например, "Сталин кайда болса"), то сразу же обнаружатся его истоки. Брусиловский упорно продолжает звучать - пусть в преображенном виде. К великому сокрушению некоторых официальных лиц, которые пытаются этого не замечать.
Теперь я понимаю, почему на различных зарубежных приёмах, в особенности на спортивных состязаниях, казахстанцев приветствуют старым гимном. Музыканты просто не могут поверить, что один из самых лучших в мире гимнов, запечатлевший духовную мощь казахского народа, заменён идейной песней. Вот и приходится беспрерывно извиняться...
... В ту предпоследнюю встречу у нас с Евгением Григорьевичем опять зашёл разговор о животных. Маэстро задумчиво спросил:
- Помните, как я погонял вас по всему Крылову, после чего вы по-новому оценили талантливость и актуальную остроту его басенного творчества?
- Ещё бы не помнить! - пылко ответил я. - Вы в сущности раскрыли передо мной настоящего Крылова! Теперь я начну...
- Не торопитесь начинать, - мягко перебил меня Евгений Григорьевич.- Я хочу сейчас внести некоторые коррективы.
И композитор стал рассуждать о том, что, создав колоритные и правдивые образы зверей, Крылов тем не менее поддался общепринятому мнению, что осёл - это самое тупое и упрямое животное, и тем самым, в сущности, оклеветал его. Каждое животное, резюмировал маэстро, создано природой для служения человеку. Собака несёт охранную службу, кошка создаёт домашний уют, лошадь, которая мчит джигита по бескрайней степи, выявляет в нём романтические качества: бесшабашную удаль, восторженность перед неизведанным, готовность совершать подвиги. Ну, а осёл создан исключительно для работы. Главное, что он любит работу, получая удовлетворение от сделанного. Но гнусный человек, познав любовь ослика к труду, стал непомерно эксплуатировать это послушное животное, взваливая на него непосильные задания. Вот осёл и научился упрямиться и брыкаться, ибо любимая работа превратилась для него в сущий ад.
- До сих пор не могу забыть один случай, - продолжал композитор, - хотя прошло, наверное, не менее двух лет. Забрёл я как-то днём в Парк панфиловцев и вижу: какой-то кавказец зазывает детей "покататься на ишаке", при этом беспрерывно повторяет: "Недорого, недорого, почти даром". Дети катались, родители присматривали. Ослик весело махал хвостом, смешно шевелил большими ушами и бойко бегал с маленьким седоком по кругу. Я полюбовался, ушёл, а перед вечером снова заглянул в парк. Понурый ослик с опущенным хвостом едва тащился, а хозяин подгонял его кнутом. Вы знаете, у меня до сих пор щемит сердце, когда вспоминаю это. Вы понимаете? Ну час, ну два, ну от силы три погонял бы своего ослика, а потом отвёл бы его отдыхать в стойло, накормил бы, напоил. И на следующий день ослик снова поработал бы с удовольствием. Так нет - надо из него выжать последние силы, чтобы положить в карман лишнюю копейку. Вы понимаете? Человек хуже зверя. И главное, вредит в первую очередь самому себе - ведь раньше времени погубит животное. Ну а мы с вами продолжаем по инерции бубнить: «Упрям, как осёл». И Крылов туда же… Ну, как вы думаете: изменился ли человек с древнейших диких времен? С детей спрос невелик, они увлечены необычным катаньем. Но хоть бы один из родителей пожалел несчастного ишачка!
Затем маэстро назидательно добавил:
- Если вам по официальной линии дадут какое-либо задание, никогда не выполняйте его на все сто процентов, ибо вам начнут увеличивать норму. Оставьте про запас хотя бы пять-десять процентов. Тогда вас не превратят в осла.
И я рассказал Брусиловскому эпизод из своего депортированного детства. Молдаване и евреи, работавшие на колхозном огороде 31-го посёлка Акмолинской области, получили задание прополоть большой участок засеянной земли.
- Когда закончите, можете быть свободны, - сказал бригадир.
И вот новоиспечённые колхозники перестарались. Дружно и весело они выполнили дневную норму за полдня и стали собираться домой. Бригадир провожал их подозрительным взглядом. На следующий день норма была увеличена в два раза и люди работали уже без огонька и не совсем качественно.
- Вот видите, - выслушав меня, сказал композитор. - Это прежде всего пошло во вред колхозу. Так оно и бывает: чем больше пытаешься извлечь выгоду, тем больше теряешь.
И тут же, верный своему стилю общения, задал мне неожиданный посторонний вопрос:
- Что из себя представляет гусарский погон? И вообще - чем гусар отличается от драгуна? Или это одно и то же?
Я замялся с ответом.
- Что, не знаете? - сочувственно произнёс композитор. - А как же вам удалось сочинить для своей оперы такой блестящий шлягер, как "Гусары мы, гусары мы, и сердце каждого из нас отвагой бьётся"?
"Да, подумал я, - придётся внепланово, срочно сходить в библиотеку, порыться в справочниках и узнать, в чём разница между гусарами и драгунами".
Это, собственно говоря, был ещё один маленький урок, преподнесённый мне учителем. Не сочиняй с потолка! Знай, о чём пишешь! Изучи материал, а потом уж твори!
… Беседа наша продолжалась.
- Вы знаете, - снова ошарашил меня композитор, - нынешней ночью мне приснился ваш лермонтовский романс "Я видел раз её в весёлом вихре бала".
- Приснился романс? - с удивлением спросил я. - А... а… а… в каком виде?
- А вот в таком... Заявился на своих нотных ножках и пропел последнюю фразу: "Лицо бесцветное и взоры ледяные".
- Евгений Григорьевич! - воскликнул я. - Да вы же сами сказали, что этот романс мне менее удался, чем другие лермонтовские, и можно было бы его вообще не сочинять.
- Да, я так сказал, - тихо подтвердил композитор. - И сейчас считаю, что мир не перевернулся бы, если бы вы его не сочинили. Но... но приснился же он! Нe солидная "Ветка Палестины", а именно этот непритязательный романсик!
И маэстро прочитал мне маленькую лекцию о природе сна. Он констатировал, что сия природа до сих пор по-настощему не разгадана, в особенности по части трагико-комического действия, но кое-что всё же научно объяснено. Например, то, что во время сна человеческий мозг теряет свою контролирующую функцию. То, что днём человек подавляет силой своего разума, ночью интуитивно всплывает наружу и порой подсказывает точное определение тому, что произошло наяву.
- Понимаете? - продолжал композитор. - Наяву мой профессионализм обнаружил в вашем романсе неприятные технические огрехи. А во сне вдруг всплыла его коротенькая изящная драматургия и мелодическая точность в озвучивании лермонтовских строк. Понимаете? Присниться, может, конечно, всякая чепуха, Но во сне мозг избавлен от фальсификации. Он подчиняется чувству. Так что сохраните романс в своем архиве - пригодится. Или... или он тоже перекочевал к Мельцанскому?
Мне стыдно было сознаться, я заёрзал на стуле, и композитор погрозил пальцем:
- Смотрите! Я вас неоднократно предупреждал! Будете потом хватать себя за голову... Черновики хоть сохраняете?
- Черновики сохраняю! - облегчённо воскликнул я.
Лицо маэстро некоторое время оставалось всё же мрачным. Потом разговор повернулся в другую сторону:
- Мне до сих пор не даёт покоя мысль, что вашей опере не хватает кавказского колорита. Если вы не забыли, то я подал вам идею внести этот колорит в инструментальном эпизоде накануне дуэли. Здесь должны быть две небольшие части. В первой мне слышится нечто угрюмое - наши герои пробираются по тёмному ущелью к вершине горы. А вторая часть должна иметь просветлённый характер. Это - восход солнца в горах Кавказа: лирика медленно и плавно переходит в апофеоз. Те фрагменты, которые вы мне показали, никуда не годятся. Формально что-то восточное в них есть, но музыка носит искусственный характер... Слушайте: через три месяца у вас начнутся каникулы. Почему бы, вместо Акмолинска, вам не поехать в Пятигорск? Надо побродить по лермонтовским местам, взобраться на горную вершину. Убеждён, что вас посетит вдохновение, и вы создадите то, что надо. Да вы просто обязаны пропитаться кавказским воздухом! Как вы думаете: сумел бы, например, я создать казахские оперы, живя в Ленинграде? То-то. Поезжайте на Кавказ! Иначе вы не избавитесь от изоляционистского настроения.
Здесь я снова вынужден напомнить, что, за редким исключением, передаю речь Брусиловского без его обычного заикания. Но до сих пор мне становится не по себе, когда вспоминаю, как он пытался выговорить это сложное для него слово - "изоляционистское". Мне тогда даже показалось, что ему стало плохо, и я подскочил, чтобы подать ему стакан воды. Но Евгений Григорьевич замахал руками и жестами запретил мне сдвинуться с места.
Отдышавшись, композитор продолжал разговор о моей опере. Он стал настаивать, чтобы я сочинил новую мазурку. Не столько потому, что её румынские интонации совершенно ни к чему на балу у княгини Лиговской (причем на Кавказе), сколько главным образом потому, что в ней гибнут замечательные темы для цикла романсов на стихи какого-нибудь румынского поэта - например, того же Михаила Эминеску, о котором у нас уже шла речь.
- Поверьте моему композиторскому опыту и чутью, - присовокупил маэстро. - В этой мазурке заключён эстетически ценный кладезь. Это надо не танцевать, а петь и слушать. Уверяю вас, что это - материал для вокального цикла. Вы потом поблагодарите меня за такую подсказку. А пока - сочините другую мазурку.
- Но мне жалко расчленять прежнюю! Я привык к ней и полюбил...
- Не надо пока ничего расчленять. Сочините новую, и всё... А что касается старой, то просто имейте в виду мое мнение и спрячьте её подальше от Мельцанского.
И опять мне пришлось смущённо отмолчаться, потому что моя бедная румынская мазурка давно уже находилась в анналах Мельцанского. К счастью, композитор снова переключился на другую тему.
- Вот вы по уши погрязли в поэзии Лермонтова, - сказал он. - Но неужели вас никогда не привлекала духовно-чувственная поэзия Пушкина?
- Что вы, Евгений Григорьевич! Я сочинил даже две песни на стихи Пушкина - "Бесы" и "Зимний вечер".
- "Зимний вечер"? - переспросил композитор. - Вас что - не удовлетворила музыкальная насыщенность Михаила Яковлева?
- Даю вам честное слово, Евгений Григорьевич, что я сочинил мелодию, не зная, что музыка была создана еще при жизни Пушкина его лицейским другом. Пластинка с романсом Яковлева в исполнении Козловского ко мне попала полгода спустя. А до этого, на уроках пения в школе, мы хором пели "Зимний вечер" на мотив народной песни о Cтеньке Разине "Словно море в час прибоя". Вот я и решил создать самостоятельную мелодию.
- И вы можете мне показать ноты?
- Евгений Григорьевич, ноты остались в Акмолинске...
- Но мелодию-то вы помните? Если да, то напойте. Мне интересно, как вы прочитали стихотворение Пушкина.
И, к своему великому удивлению, я напел довольно удачно весь романс, причем заметил, что композитор слушает внимательно и серьёзно.
- М-да, - произнёс он, когда я закончил. - Просматривая вашего лермонтовского "Узника", я сказал, что к Рубинштейну вы ничего не добавили, хотя в целом номер получился приличным. А сейчас скажу: к Яковлеву вы, пожалуй, кое-что и добавили. Видите ли, у Яковлева на первом месте - душевное смятение поэта, запертого в глуши. Единственный его собеседник - любимая няня. Отсюда - убыстренный темп, символизирующий бурю чувств в душе поэта под влиянием реальной бури, которая "то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя". А у вас - культивация грустного одиночества человека, хотя рядом - "добрая подружка". Подружка-то рядом, но единственное, чем она может в данную минуту помочь поэту - это выпить с ним на пару. - И маэстро, подойдя к роялю и по памяти проиграв две фразы из моего романса, заключил: - Я не хочу сказать, что вы превзошли Яковлева, но явно расширили смысл пушкинских стихов, избрав ритм грустного медленного вальса...
Затем, после некоторого молчания, оживленно заговорил:
- А знаете, почему-то другое, не менее популярное стихотворение Пушкина "Зимняя дорога" до сих пор не нашло полноценных музыкальных интерпретаторов. Мне известны более десяти попыток, сделанных ещё в дореволюционные времена, например, попытки Алябьева и Кюи. Всё это довольно бледно, маловыразительно, скучно, хотя и профессионально. Как ни странно, более удачные интерпретации появились в советские времена. Например, у Шебалина. Это - прекрасный образец хоровой музыкальной культуры. Но вот беда: опус Шебалина предназначен для академического исполнения. А здесь требуется певучесть в народном стиле, нечто под вид старинного романса и фольклорной песни. Попробовал, кстати, и Тихон Хренников, оригинальный мелодист. Но у него, увы, получилось сплошное лалаканье.
- Евгений Григорьевич! - чуть ли не торжественно воскликнул я. - Мне известен очень красивый романс, хорошо раскрывающий поэтику "Зимней дороги". В моей коллекции есть пластинка какого-то неизвестного композитора Шусера, и мне кажется...
- Стоп! - перебил меня Брусиловский. - Вы меня опередили. - Я как раз хотел сказать, что какому-то Шусеру удалось ближе подобраться к пушкинскому тексту, нежели маститым Алябьеву, Кюи и Хренникову. С Сашей Шусером и его женой Мариной Черкасовой я, кстати, знаком ещё по ленинградскому периоду.
- А почему такая фамилия - Шусер?
- Ну... я с ним был не в таких уж тесных отношениях, чтобы допытываться, цыганский ли он еврей или еврейский цыган. И у Марины я тоже не допытывался, почему она, породистая русская дворянка, вдруг вздумала стать исполнительницей цыганских песен и романсов. А "Зимнюю дорогу" я слышал в её исполнении где-то в середине тридцатых годов. О том, что существует пластинка, впервые слышу от вас.
- Да! - продолжал торжествовать я. - Голубая этикетка Ногинского завода! А на обратной стороне - другой романс Шусера на стихи Пушкина: "Не спрашивай, зачем унылой думой среди забав я часто омрачен".
- Такого романса я не слышал, - признался маэстро. - Но я не договорил, почему Шусер, создав самую симпатичную музыкальную версию "Зимней дороги", так и не дотянулся до уровня пушкинских стихов.
И композитор принялся рассуждать о поэзии Пушкина, требующей особого музыкального прочтения. Тут мало найти красивую мелодию для передачи эмоционального настроя лирического героя. Тут надо проникнуться ещё и философским мироощущением поэта, разгадать его оптимизм даже в неизбывной грусти, обозначить тонкие переливы драмы в светлую надежду. У Шусера же получился просто очень приятный чувствительный цыганский романее с утрированной меланхолией.
И уже провожая, Брусиловский остановил меня у двери и с несвойственным ему смущением сказал:
- А знаете, в пору своего юношества, еще живя в Ростове, я однажды тоже попытался сочинить музыку к "Зимней дороге", но у меня ничего не получилось... Почему бы вам не попробовать?
- Евгений Григорьевич, что вы говорите! У вас не получилось, а у меня должно получиться?! Да я просто не посмею...
- А вот такой оборот разговора мне уже не нравится. Творец должен всегда сметь! Иначе он попадёт в застой!
- Но не могу же я соперничать с вами...
- Зачем соперничать? Просто попробуйте музыкально прочитать "Зимнюю дорогу".
- Прямо сейчас? Сегодня?
- Сегодня, пожалуй, нет. Вам не следует отрываться от "Печорина". Просто имейте в виду, что "Зимняя дорога" до сих пор нуждается в конгениальном музыкальном прочтении. Сумел же малограмотный Арманд обставить маститого Шостаковича... Мало ли парадоксов в музыкальном мире... Ну - до свидания, дорогой Наумчик. Наверное, к следующему понедельнику я дождусь благоприятной вести, касающейся вашего будущего.
И хотя ожидание "благоприятной вести" посеяло в моём сердце смутную тревогу, я уходил от маэстро одухотворённый и счастливый. Никогда, повторяю, он не был столь мягок и ласков, как в этот раз. Тревожное чувство заглушалось умиротворённым затишьем. Глаза мои были открыты, но я ничего не видел и не догадывался, что это усыпляющее затишье предвещало неминуемую бурю.