Но тут закрутилась карусель, и два-три понедельника я пропустил. В очередном номере "Литературной газеты" я вдруг увидел ноты. На моей памяти такого еще никогда не было. Словесные тексты песен газета иногда печатала. Но чтобы ноты... Такого действительно не было никогда. И что за нотный опус там появился? "Песня о Ленине" композитора Матвея Исааковича Блантера, того самого, который до войны сочинил на стихи М.Исаковского легендарную "Катюшу", а вслед за ней на стихи А.Суркова -
Сталин - наша слава боевая!
Сталин - нашей юности полёт!
С песнями, борясь и побеждая,
Наш народ за Сталиным идёт!
И вот в период "дела врачей" Матвей Исаакович выдал на стихи С.Смирнова "Песню о Ленине", которая фактически является продолжением всё той же "Песни о Сталине". Судите сами:
Великий учитель, ты с нами.
Твой голос не смолкнет в веках.
Бессмертное Ленина знамя
У Сталина в твёрдых руках.
Не скрою, что, увидев эти ноты, я возликовал. До чего же мудр мой другой великий учитель - Евгений Григорьевич Брусиловский! В дни усиливавшегося бытового антисемитизма он научил меня постоянно ловить "сигналы сверху": уж коли еврею доверили в данный момент прославлять Ленина и Сталина, то мы чем-то ещё защищены. И я с восторгом переключился на Пушкина:
Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.
Сердце в будущем живёт.
Настоящее уныло.
Всё мгновенно, всё пройдёт.
Что пройдёт, то будет мило.
Ну - не всё мило, что проходит... Я, например, не могу с умилением вспоминать о прошедшем "деле врачей". Но в принципе Пушкин прав. Прошедшие годы всегда милы, потому что в них осталась твоя молодость. И какими бы тревожными ни были эти годы, они полны ожидания любви и сбывающихся надежд. И я не побоюсь сказать, что при явных признаках политической беззащитности мы одновременно ощущали социальную защиту, исходящую от идей, которые провозглашала могучая держава, именуемая Советским Союзом. Идеи подлинного, а не липового социализма активно влияли на общественную жизнь и государственное устройство. Вопреки всяким проходимцам, дорвавшимся до командных высот, эти идеи предохраняли человека от его превращения в жалкого раба, как это нередко случалось в буржуазных странах. И отсюда - источник нашей стойкости, нашей веры в победу добра и справедливости. И когда несколько десятилетий спустя антипатриоты развалили социалистический строй и раздробили в осколки уникальную в истории человечества величайшую страну, я, как опору для своих кровных мыслей, воспринял горькие, покаянные и огнедышащие слова народного писателя Казахстана Ивана Щеголихина:
"... я признаю свою вину в том, что способствовал развалу страны, где жил и был счастлив. Всегда был счастлив. Постоянно мечтал и надеялся. И всё сбывалось!
Каюсь перед всеми, добрые люди.
Все, кто поносит Советский Союз, - мои враги, они разгромили страну, мою Родину, мои восторги и почитания, мои книги и мою любовь. Мою жизнь.
Страна не просто побеждена, а захвачена мародёрами. Побеждены были Германия и Япония в мировой войне, но никто им не навязывал другую жизнь, другой строй, другую историю, другое прошлое и никакое будущее. Они быстро себя восстановили и стали передовыми в мире.
А что Россия, и когда она теперь станет достойным государством?"
Так-то, господа либералы. Можете не подавать мне руки. Тем более, что под этими словами подписываюсь обеими руками, несмотря на то, что был дважды репрессирован в советский период. Вы не только уничтожили мою Родину, но ещё и извратили всю её историю, превратив нас в манкуртов, лишённых памяти. Большевики подчас тоже врали. Но до такой оголтелой подтасовки фактов они никогда не доходили. В клевете на родную историю вы превзошли их в тысячу раз.
... Итак, псевдоним мой был довольно удачно придуман Брусиловским, и радиоконцерт должен был состояться в начале марта 1953 года. Но тут грянуло событие, повергшее всех в шоковое состояние, похожее на массовый психоз: умер Сталин... И хотя предварительно мы уже были психологически подготовлены официальными информациями об ухудшении здоровья Вождя, его смерть нас всех потрясла. Вначале не было никаких слов для выражения чувств – только слёзы. Мой пятнадцатилетний брат Лазарь, ставший впоследствии убеждённым антисталинистом, ограничился в письме ко мне одним коротким скорбным восклицанием: "Какой великий человек скончался!" Я же в письмах к родителям вообще не хотел касаться этой темы и только однажды спросил: "Как вы сейчас живёте? Были, конечно, потрясены смертью Сталина...". Однако в стенгазету филфака написал, не шевеля мозгами, какую-то чепуху, которую поместили рядом с искренним стихотворным опусом Наташи Капустиной. Но больше всего врезалось в память выступление на траурном университетском митинге пятикурсника Ануара Алимжанова, будущего известного писателя:
- Будьте спокойны, дорогие товарищи! Сталин - бессмертен. И если на нашу страну вновь нападут враги, он поднимется из гроба и, как прежде, поведёт нас в священный бой за честь и достоинство нашей великой Родины.
Не скрою, что я готов был расплакаться от умиления, как неразумное дитя. И когда потом, на трамвайной остановке, я увидел Локка, на пиджаке которого была пришпилена красная ленточка с черной каймой, то с одобрением воскликнул:
- Молодец! Я рад, что ты переменил свои взгляды и вместе со всеми переживаешь смерть товарища Сталина!
На что тут же получил резкий отлуп:
- Напротив, Наум! Я сейчас чувствую глубокое удовлетворение!
- К-как?! - поперхнулся я. - Тогда зачем же ты нацепил эту траурную ленту?.
- Потому и нацепил, что давно дожидался такого дня! - И, не простившись, Бруно вскочил в подошедший трамвай, оставив меня на остановке.
Я долго стоял как пришибленный... Ведь умер не кто-нибудь, а земной Бог, который вёл нас от победы к победе. Тут с минуты на минуту небо может обрушиться, солнце померкнуть, земля из-под ног уйти... А Бруно... Вот проснётся он завтра утром и не будет знать, что делать. Тогда поймёт... Тогда убедится, что мы остались без божественного поводыря. Тогда увидит, как все начнут беспорядочно тыкаться во что попало, как слепые щенки,- ведь нас ждёт сплошной хаос и бестолковая кутерьма...
И вот настало следующее утро. Небо оказалось более голубым, чем вчера, под ногами я ощущал твёрдую почву, приветливо сияло мартовское солнце, предвещая хороший день и радужное настроение. Алма-Ата, как ни в чём не бывало, зажила обычной деловой жизнью: служащие спешили в свои учреждения, школьники и студенты - в законные учебные заведения, дворники орудовали большими метёлками, очищая тротуары от залежавшихся кусков снега и от обрывков газет с печальными информациями о болезни и смерти Вождя... Звенели трамваи, пыхтели автобусы, из уличных репродукторов неслись звуки знаменитого Полонеза Огинского…. Неужели ничего не произошло?
Произошло... В воздухе ощущалось освежающее дуновение, чем-то напоминающее крылатые фразы из статьи Н.А.Добролюбова "Луч света в тёмном царстве". Как-то свободней дышалось, люди не сторонились проходящих эмвэдэшников, а из уличных сцен хорошо запомнился нивесть откуда взявшийся извозчик с веселой лошадкой, усадивший в свой нехитрый экипаж ораву ребятишек. Прямо на Комсомольской улице! Интересно, откуда он мог взяться? Алма-атинцы уже давно отвыкли от подобных зрелищ. А вот поди ж ты... Это была полусказка и полуявь, предвещающая освобождение от чего-то гнетущего.
И я совершенно не помню, чтобы в очередной понедельник мы с Брусиловским обсуждали бы сложившуюся ситуацию. Как говорят, невероятно, но факт. Помню лишь, что тщательно готовился к беседе на тему о том, как мы будем жить дальше без Сталина и где искать крепкую опору для борьбы за наше светлое коммунистическое будущее...
Но хоть убейте - не помню такой беседы. Все последующие мартовские и апрельские понедельники были посвящены "утряске" программы моих произведений для исполнения в филармонии на олимпиаде. Вначале отобрали два опуса – "Вечерний вальс" и "Концертную польку". А потом уже для сцены театра оперы и балета имени Абая прибавились несколько номеров из незаконченной оперы "Печорин". Вот тут-то я потерпел фиаско. Из семи оперных фрагментов успешно были исполнены "Менуэт" и "Песня гусар". Остальные номера публика приняла весьма прохладно. Более всего пострадала ария Мери. Певица отказалась петь вступительный речитатив, а заключительное рондо посоветовал убрать сам Брусиловский под предлогом, что характер этого рондо более свойствен таким персонажам как Розина, а не Мери. И ария в чистом виде - без речитатива и рондо - лишилась контрастности красок и стала драматургически безликой. Должен сказать, что это был единственный случай, когда я не согласился с великим маэстро. И много лет спустя восстановил арию в первоначальном виде. И был несказанно рад, что заслуженная артистка Казахстана Гульнар Хамзина именно так её и спела, а вслед за ней две павлодарские певицы - Татьяна Кустова и Гульжан Каирбекова. Но тогда, в апреле 1953 года, я переживал не столько за Мери, сколько за Печорина. Романс "Идут года унылой чередою" Владимир Леонидович Мельцанский исполнил настолько отстранённо, что не произвёл никакого впечатления. А ведь на репетиции пел прекрасно...Что же случилось? Тогда я ничего понять не мог, а теперь предполагаю: вероятно, его смутил крамольный подтекст стихов Володи Щербакова. Потому что кульминационную фразу "А мир живёт, и мрак повсюду мерзкий" он спел настолько приглушённо, что она почти не была слышна. К тому же эпитет "мерзкий", как мне показалось, он заменил какой-то абдракадаброй - не то "невский" не то "веский"... В общем, Сталина уже не было, а страх, выкованный в горниле его правления, ещё не выветрился.
По письмам, которые сохранила мама, мне удалось восстановить знаменательные даты моего выхода в свет как композитора Нами Гитина: филармонический концерт состоялся 6-го апреля, через два дня фрагменты из "Печорина" прозвучали в оперном театре, а 10-го апреля по республиканскому радио передали четыре песни. Ну как тут было не закружиться моей бедной голове! Даже несмотря на провал "Печорина" в оперном театре... Провал-то провал, но моя музыка всё же прозвучала!!! Прозвучала с той самой сцены, на которой были поставлены бессмертные творения Глинки, Чайковского, Даргомыжского, Римского-Корсакова, Рубинштейна, Верди, Пуччини, Бизе, Брусиловского… Мои письма к родителям были полны ликования и бахвальства. Вот одно из них, адресованное моей маме Гите Соломоновне:
"Дорогая мама!
Пишу на этот раз персонально именно тебе. Дело в том, что Евгений Григорьевич Брусиловский придумал мне псевдоним "Гитин". Таким образом он тебя увековечил. Разумеется, при условии, что мои произведения выдержат испытание временем. Конечно, это всё из-за врачей, иначе исполняли бы под моей еврейской фамилией. Но я даже рад, что так случилось. Мне нравится этот псевдоним, он звучит оригинально и хорошо запоминается. По радио пока прозвучат две вещи: мой старый любимый "Вечерний вальс" и совершенно новая песня "Костёр пионерский, пылай", а остальные - на студенческой олимпиаде.
Лазарь может гордиться своим братом. Он может смело включать в свою программу мою "Концертную польку" как произведение законного композитора. Брусиловский, хотя и подсмеивается, что раньше времени я взялся за оперу, но отобрал из неё целых семь номеров, чтобы я их привёл в надлежащий вид для возможного исполнения...
Итак, мама, ты увековечена!!!"
Не могу не сознаться, что сейчас, в данную минуту, воспроизводя это хлестаковское письмо, я едва сдерживал смех. Что я имел в виду под термином "законный композитор"? А что - разве бывают незаконные композиторы? Они что - сочиняют музыку в глубоком подполье наподобие фальшивомонетчиков, которые втихаря штампуют поддельные деньги? И почему моя мама оказалась увековеченной? Моя музыка уже обрела бессмертие, и ей суждено звучать в веках - так, что ли?
Да, короткая мимолётная слава вскружила мне голову. И вообще-то повод для этого был. Ведь в конечном итоге по республиканскому радио прозвучали не две, а четыре песни, и прозвучали просто здорово - как компенсация за полупровал "Печорина" в оперном театре. Песню "Где ты ходишь, недотрога?", написанную мной на фронтовые стихи Евгения Долматовского, проникновенно и задушевно спел студент физмата, бывший фронтовик Павлов, а аккомпанировал ему на аккордеоне тоже бывший фронтовик, студент отделения журналистики Саша Белоцерковский, красавец-парень, по ком одно время тайно вздыхала Наташа Капустина, несмотря на то, что он был женат. Мне очень льстило, что исполнителями этой песни были два фронтовика - значит, приняли песню как свою, кровно родную. Саша же виртуозно подыгрывал не то Гале Хорт, не то Лиде Бузыцкой при исполнении "Вечернего вальса". Странно, что именно здесь мне изменила память. Но хорошо помню последующую реплику Мельцанского: "Молодец девка! Сумела-таки передать мельчайшие особенности стиля старинного вальса". Ну а "Цирковую песенку" из моей музыки к пьесе Михаила Светлова "Сказка" спел артист ТЮЗа, принимавший участие в постановке этой пьесы на сцене клуба АЗТМ. "Лёгкую" мелодию он обогатил опытом драматического артиста, и песня получилась не только задорной, но и мужественной (в особенности в финале). Однако, к моему неожиданному изумлению наибольший успех выпал на песню "Костёр пионерский, пылай!".
Её исполнил школьный хор из ближайшей станицы под руководством профессионального хормейстера Эфраима Борисовича Козловского, с которым, увы, я не успел подружиться, потому что в мае или июне он уже вернулся в родное Подмосковье, где занимался культурно-просветительской деятельностью и откуда в годы войны эвакуировался в алма-атинскую область. Моя песня была написана для двухголосного хора, но Эфраим Борисович переложил её на четыре голоса, и это получилось замечательно. Сама мелодия оказалась нетронутой, но у меня появилось ощущение, что она развивается и разрастается. Дело в том, что ребятишки пели с таким неподдельным увлечением, что у меня дрожь проходила по спине: неужели я сочинил такое чудо? Вот уж поистине: разве может на свете что-нибудь сравниться с авторской гордостью за своё творение? ("Я, я, я сочинил! Моя, моя, моя музыка!"). Эго было время, когда концерты по радио передавались в прямом эфире, и я его слушал не по репродуктору, а непосредственно в радио-концертном зале, где тихо толпились другие исполнители, дожидавшиеся своей очереди. Ребята пели, выражая коллективизм крылатых чувств, а мне казалось, что они поют и от первого лица, то есть от меня лично. Да, не скрою: я был эгоистически упоён своим успехом и решительно не помню, какие песни других авторов исполнялись и какие стихи читали начинающие поэты-студенты. Смутно припоминаю, что что-то читал Анатолий Ананьев, будущий известный прозаик, впоследствии сменивший на посту редактора журнала "Октябрь" самого Всеволода Кочетова...
Не буду описывать ряд забавных ситуаций после радиоконцерта, когда на филологическом факультете КазГУ началась беготня в поисках мифического Нами Гитина, который не числился в списках студентов. Мне пришлось объясняться не только на комсомольском бюро, но вызывали даже в партком. Положение спас декан Евгений Александрович Седельников - единственный человек, который знал историю моего псевдонима. Дело кончилось не только благополучно, но и официальным поздравлением. И кто-то из партийцев отвёл меня в сторону и милостиво сказал:
- Можете продолжать свою композиторскую деятельность под своей настоящей фамилией... - Затем, наклонившись к моему уху, таинственно шепнул: - Теперь уже можно... Ожидаются изменения на идеологическом фронте.
Изменения действительно грянули. Они совпали с моим радио-триумфом. В газетах и по радио стали систематически передавать информации о реабилитации невинно пострадавших врачей. Причём особо выделялось то, что карьеристы, затеявшие это "дело", пытались опорочить честное имя народного артиста Советского Союза С.М.Михоэлса… Советское правительство признало свою роковую ошибку и возвестило об этом публично - на весь мир! Такого ещё никогда не было на протяжении всей истории советской власти. Господи! Неужели после смерти Сталина всё изменилось к лучшему? Об этом даже страшно было подумать... Но в моей голове стала упорно закрадываться мысль, что, возможно, сам Сталин мог быть инициатором этого преступления. Всеми силами я пытался отогнать эту мысль и отчаянно твердил самому себе:
"Не может быть! Не может быть! Сталина обманули! Его ввели в заблуждение негодяи, которые хотели сделать себе карьеру на очередном разоблачении врагов народа. Сталина обманули! Сталина обманули! Он ни в чём не виноват!"
И, встретившись с Бруно, я поделился с ним этими мыслями. Мой товарищ насмешливо выслушал меня и безапелляционно изрёк:
- Вот эту романтическую дурь надо выбивать из тебя палкой. Неужели ты не понимаешь, что Сталин решил отыграться на врачах, поскольку Израиль пошёл не по тому пути, по которому он хотел, когда поддержал идею создания этого государства на Ближнем Востоке? Если ты ищешь тех, кто его обманул, то обрати взор на твой любимый Израиль. Разве Сталин мог бы простить такое непослушание? - И далее уже продолжал более спокойно: - Ну хорошо, Наум, давай условно примем твою версию, что Сталина обманули наши отечественные карьеристы. Но в таком случае ответь мне: какой же он великий человек, если его могут обвести вокруг пальца какие-то мелкие сошки? Какой же он земной Бог, если его так просто можно одурачить? Затрудняешься ответить? Тогда слушай: если твоя версия правильная, то твой идол тем более не Бог. Он не имеет права стоять во главе государства. Он заведёт государство в такой тупик, из которого никто не выберется. Понял?
Я понял. Но, увы, я тогда не знал банальной истины, что если тебя тысячу раз убеждают в одном и том же, то не следует искать подтверждения в тысячу первый раз. Моя последняя надежда - Брусиловский. Он-то как всё объяснит?
Я позвонил ему, чтобы уточнить, можно ли прийти в очередной понедельник.
- Какой, к чёрту, понедельник? - услышал я в ответ. - Тут такое творится, что я не могу засесть за отделку "Дударая". А премьера уже вот-вот на носу... Вы что, не слышали, что у этой гнусной бабы Тимашук отобрали орден Ленина за то, что она представила правительству ложную экспертизу по делу врачей? Это же неслыханное событие, оно войдёт в предания о нашем времени! Я сейчас не в состоянии подойти к роялю. Приходите... приходите через понедельник. Дайте оклематься!
Удивительная вещь - человеческая психология. В самые мрачные дни, когда возникло "дело врачей" и когда мы в оцепенении ждали, чем всё кончится, но тем не менее находили в себе силы, чтобы заниматься творчеством и выполнять другие обязанности. А тут всё валилось из рук от вешней эйфории и от радости "со слезами на глазах", как потом пелось в знаменитой песне "День Победы". И я вспоминаю: наши евреи мужественно крепились в чёрные дни усиления государственного и бытового антисемитизма. Никто не ныл и не плакал. А заплакали - от волнующего счастья. Я сам в эти дни ходил как именинник и... со слезами на глазах: не мог ни читать, ни сочинять, ни готовиться к семинарским занятиям в университете. Невообразимо чудное состояние!
Должен сказать, что, к чести нашего общества, реабилитация врачей и отдача под суд клеветников были в основном приняты как должное и справедливое деяние. Но не могу умолчать и о вспышках недовольства среди некоторых номенклатурных работников и рядовых мещан, мечтавших погреть руки на "еврейском деле". В какой-то степени это чувствовалось и в студенческой среде. Не могу забыть, как болезненно худощавый студент отделения журналистики Юра Пастухов, собрав вокруг себя несколько парней, визгливо вещал прямо в коридоре филфака:
- Вот увидите, через несколько дней появится ещё одно правительственное сообщение, и оно отменит эту скороспешную реабилитацию агентов "Джойнта". Жаль, что сегодня нет с нами товарища Сталина. Он бы вывел на чистую воду этих ревизионистов, которые пытаются оправдать преступников.
- А ну разойдитесь! - прикрикнула неожиданно появившаяся армянка Ася Алексеевна, комендант корпуса филфака. - Потому вы и разболтались, что с нами нет товарища Сталина. Он бы вас проучил, как следует. Ишь ты, вздумали критиковать сообщение партии и правительства...