Наум Шафер. Роковой акт.Как погубили Исаака Дунаевского.
Он постоянно, подчас навязчиво отчитывался перед своими корреспондентами "о проделанной работе". Как-то А.Л. Перская, его корреспондентка из Николаева, показала мне длинный список, присланный ей Дунаевским: композитор перечислял произведения, созданные им за полгода. Бесстрастный список, казалось, источал каскад эмоций и отчаянно вопил: "Не исписался! Не исписался! Не исписался!" Бывало, композитор отчитывался не только за месяц или за день, но и за каждый час. "Я могу доложить Вам, - писал он 25 октября 1950 года Р.П. Рыськиной, - что на сегодняшний день мною уже написано в клавирах семь песен и в эскизах две... Все семь песен с огромным удовольствием приняты на радио и, по общему мнению, являются произведениями высшего класса. Таким образом, Руза [Дом творчества в Подмосковье] действительно исключительно благотворно на меня действует. В прошлую пятницу от пяти минут седьмого до четверти девятого вечера я сочинил... три песни! Из них две, которым, по-моему, суждено яркое будущее. Это "Золотая звезда" Исаковского и "Москвичи" Васильева. Вот Вам и Болдино!"10.
Бедный Исаак Осипович! Он вынужден был себя и нахваливать. При этом композитор явно переоценил свои две хорошие, но отнюдь не выдающиеся песни: у них, как показало время, не было не только "яркого будущего", но и "яркого настоящего", хотя первую песню проникновенно пел Георгий Виноградов под аккомпанемент самого автора.
Конечно же, Дунаевский не иссяк - об этом свидетельствует его полная юношеской свежести оперетта "Белая акация", над которой он работал в последние месяцы своей жизни. Но мелкие неудачи, вполне естественные в творческом процессе (они случались и в пик его славы, во второй половине 30-х годов), теперь воспринимались им почти с мистическим ужасом. Характерно в этом отношении его столкновение с И.А. Пырьевым во время съемок кинофильма "Испытание верности" (1954 год). Суровый, трудный по характеру Пырьев, требовавший от поэтов и композиторов бесконечных "вариантиков", на этот раз безоговорочно и с восторгом принял все симфонические и песенные номера Дунаевского (среди них были такие шедевры, как "Не забывай" и "Хорошо, хорошо"), кроме романса Ольги. С нежностью (Пырьев обожал Дунаевского) и в то же время со свойственной ему категоричностью режиссер сказал:
- Этот номер, Дунечка, вам не удался. Обойдемся без него.
- Завтра будут "вариантики", - ответил пораженный композитор.
- Не нужно. Переживания Ольги вы великолепно пере дали в вальсе и в эпизоде грозы. Достаточно.
- Вы тоже считаете, что я уже не способен... Но я вам докажу! - с отчаянием парировал композитор. - Этот романс будет петь Обухова!
Пырьев доверительно обнял Дунаевского за плечи:
- Почему вы думаете, что у Обуховой вкус хуже, чем у меня?
Но для Дунаевского это уже был вопрос жизни и смерти:
- Я докажу!..
И ведь доказал... Каким образом Исааку Осиповичу удалось уговорить Надежду Андреевну Обухову петь этот бесцветный романс, неизвестно. Но факт остается фактом: Обухова приспособила его к своему творческому профилю и пела под названием "Осенняя песня". И Вера Красовицкая его пела. И еще кто-то. В общем, Дунаевский был удовлетворен: не исписался, одержал еще одну победу!
...Не слишком ли много побочных эпизодов я рассказываю? Думаю, что нет. Из недели в неделю, из месяца в месяц накапливалась горечь, сокращавшая композитору жизнь. Поведение Дунаевского на встрече со студентами и преподавателями Горьковской консерватории невозможно понять и объяснить без этих "побочных" эпизодов. Вспомним, какой была реакция Исаака Осиповича на прозвище, данное ему Богословским: "На это я ответил творчеством, и в результате я получил Сталинскую премию, а Н. Богословский попал в Постановление ЦК ВКП(б) как автор пошлой музыки к кинофильму "Большая жизнь". Моя творческая лампа горела и будет гореть".
Если рассматривать эту реакцию без учета сложившейся ситуации, она, вероятно, будет не в пользу Дунаевского. В самом деле, хвалиться Сталинской премией и торжествовать по поводу того, что твой коллега попал в гнуснейшее постановление, недостойно такого человека, как Дунаевский. И все же чисто по-человечески его понять можно. "Ты считаешь, что я иссяк. Но премию-то получил я, а ты попал в постановление", - так можно "перевести" на житейский язык то, что сказал композитор. Сказал, отчаянно защищаясь и не выбирая слов...
Кстати, прекрасные лирические песни Богословского из второй серии "Большой жизни", в частности "Три года ты мне снилась" и "Наша любовь", не имели никакого отношения к "кабацкой меланхолии" (именно так о них говорилось в том постановлении).
|