Брусиловский всегда возвращал мне мои нотные рукописи. Поэтому я тщательно скрывал от него, что все фрагменты "Печорина" потихоньку перекочёвывают к Мельцанскому, а у меня остаются лишь черновики. Понимал, что это Брусиловскому, мягко выражаясь, не понравится. Но, с другой стороны, как у всякого автора, у меня были свои амбиции. Брусиловский меня обучал, а Мельцанский - исполнял. Какой же автор не клюнет на крючок желанного исполнителя? Заранее скажу, что за своё легкомыслие я был впоследствии жестоко наказан. Конечно же, Мельцанский мне ничего не вернул. Оперу "Печорин" он так и не поставил, хотя в 1956 году он получил от меня все недостающие номера и сцены. Я тогда учительствовал в одном из отдалённых районов Восточного Казахстана и не мог до него добраться. А потом, в годы аспирантуры, когда я снова временно жил в Алма-Ате, он уклонялся от встреч со мной, да и я, если честно признаться, не особенно их искал, потому что целиком погрузился в сочинительство диссертации о романах Бруно Ясенского и боялся, что эти встречи помешают мне стать кандидатом филологических наук. Ну а когда я заполучил искомую степень и понял, что всё это ерунда по сравнению с судьбой моей оперы, то принялся разыскивать следы бедного "Печорина". Увы, к этому времени Владимир Леонидович Мельцанский уже ушёл из жизни, и следы катастрофически затерялись. Моя душевная боль оказалась предвестницей будущей старческой физической боли в суставах. Потерять клавир целой оперы в трёх актах и семи картинах! Эта мысль была непереносима... Мои многолетние поиски наследников Владимира Леонидовича ничем не закончились. Даже оперные певцы, с которыми он вместе выступал на сцене (например, Ермек Серкебаев), не могли сообщить мне ничего конкретного. Был человек - и нет его. Был непременный участник (пусть не в главных ролях) всех престижных спектаклей государственного театра оперы и балета имени Абая - и не осталось даже его имени в истории этого театра. И когда я уже полностью смирился с потерей клавира, вдруг 17 мая 2004 года получаю следующее электронное письмо - отклик на одну из моих интернетовских публикаций, где упоминалось имя Мельцанского:
"Здравствуйте.
Из рассказов моих родителей, все, кто носит фамилию Мельцанский,- наши родственники. В нашей родне всегда были музыканты и певцы - как просто любители, так и профессионалы. Я и сам играю на гитаре, как и мой отец. По тем же рассказам моих родственников, наша фамилия существует в России вот уже три века, и корни её ведут из Польши.
Вот в принципе и всё, что я знаю. Увидев родную мне фамилию, мне стало интересно: может быть, это мой родственник? Мой дядя, брат моего отца, поёт в церковном хоре всю свою жизнь, а закончил он Гнесинку.
Хотелось бы мне всё-таки узнать о Владимире Леонидовиче побольше. Моя бабушка мне рассказывала, что в нашей родне по отцовской линии были попы, мои прадеды. Так вот - одного из них звали поп Леонид, а служил он в Кунцево (ныне район г. Москвы).
Жду ответного письма...
Мельцанский Андрей Михайлович".
Далее был указан почтовый адрес.
Начавшаяся переписка оборвалась после того, как я спросил Андрея Михайловича, не известно ли ему что-либо о клавире оперы "Печорин". На два моих письма он не ответил. Я стал измышлять различные версии по поводу его молчания, но не буду предавать их гласности, потому что не уверен в своих предположениях.
В чём же тогда смысл публикации письма Андрея Михайловича в данной книге?
Как я упомянул выше, имя Владимира Леонидовича Мельцанского, скромного, но активного деятеля музыкального искусства, невозможно найти ни в одном справочнике. Так пусть хоть в этой книге будет что-то запечатлено о нём и о его (правда, не совсем доказанной) родословной. Но лично для меня главным является другое. Если бы не Владимир Леонидович, то книга "День Брусиловского" никогда не была бы написана. Благодаря ансамблю Мельцанского, исполнившему перед великим маэстро "Вечерний вальс", мне выпало нежданное счастье стать одним из его учеников. Вечная память Вам, дорогой Владимир Леонидович! Не сомневаюсь, что вы действительно хотели реализовать на сцене моего "Печорина", и не ваша вина, что клавир исчез вместе с другими вашими реликвиями. Что поделать! Не все родственники похожи на Андрея Михайловича. Многие выбрасывают на мусорную свалку то, что считают ненужным хламом... Они живут нынешним днём, и до родословной им нет никакого интереса.
К счастью, у меня сохранилась полностью рукопись либретто, которое я закончил в апреле 1954 года, то есть месяц спустя после разрыва с Брусиловским, и по нему и по сохранившимся нотным черновикам и наброскам я в последующие годы восстановил главные номера из оперы. И нашлись замечательные вокалисты, которые несколько десятилетий спустя дали им новую жизнь на концертной эстраде и записали на лазерные диски. Считаю долгом назвать их имена: Гульжан Каирбекова, Станислав Козлов, Андрей Корчевский, Клавдия Кузьминская, Татьяна Кустова, Гульнар Хамзина, Жанат Шибыкбаев... Для меня это было дорого ещё и потому, что музыка из "Печорина" демонстративно зазвучала тогда, когда в нашем быту нагло воцарилась низкая и пошлая попса.
Ну а после истории с "глинкинским вальсом" Евгений Григорьевич сделал мне последнее категорическое предупреждение: без готового либретто он не будет знакомиться ни с одним очередным музыкальным номером из будущей оперы "Печорин".
- Что ж, мне больше не приходить? - спросил я.
- Почему же? - удивился композитор. - Приходите, как всегда, в положенное время. Вы интересный собеседник, и мне нравится поболтать с вами о том и о сём, тем более, что со своими консерваторскими студентами я, как правило, разговариваю лишь на сугубо профессиональные темы. В отличие от вас, их меньше интересует реальный мир с его коллизиями. Если у вас ненароком сочинится новый романсик или песенка, то можете мне показать. Но номера из "Печорина" я стану смотреть только тогда, когда на моём столе появится полностью законченное либретто.
Несколько раз я пытался узнать, каким образом "Ветка Палестины" попала к Епонешниковой. Но Евгений Григорьевич отмалчивался, а однажды коротко ответил:
- Это мой секрет, вернее, будущий сюрприз для вас.
Любопытно... Ведь ноты он мне вернул. Переписчика, что ли, нанял, чтобы сделать копию для Эрочки? Я терялся в догадках, но мне было приятно и... тревожно.
А тут ещё взбудоражили афиши с извещением о предстоящем концерте Александра Вертинского в филармонии. Это был певец из моего легендарного бессарабского детства. К трём имеющимся у нас пластинкам мама относилась как к святыням, а когда одна из них разбилась, то несколько дней пребывала в самом настоящем трауре. Ну а меня Вертинский всегда погружал в сферу изысканно-прекрасного, хотя, будучи ребёнком, не всегда понимал, о чём он поёт. Вот Пётр Лещенко - тот был проще и доступней и тоже завораживал. А Вертинский... Он магнетизировал, несмотря на то, что во многом был непонятен. Не в этом ли великая тайна божественного искусства?
Увидев афиши, я тут же побежал в филармонию и купил два билета на первый ряд - для себя и Наташи Капустиной, с которой к этому времени уже успел крепко подружиться. Я тащил её за собой на любимые оперные спектакли, а насчёт "Руслана и Людмилы" сразу же договорились: не пропускаем ни одно представление - хоть в десятый или двадцатый раз.
- И пока ты не выучишь наизусть основные арии и оркестровые мелодии, - решительно и категорично объявил я, - то буду тебя экзаменовать на проверку. Попытаешься мне напевать то, что прикажу!
Наташа безропотно и вроде даже с удовольствием подчинилась моему диктаторству. И ночью, возвращаясь в общежитие после очередного посещения "Руслана" горланили в тёмных переулках дуэтом "Времён от вечной темноты", "Виновата ли я", "Ложится в поле мрак ночной", а также скандировали без слов танцевальные мелодии и "Марш Черномора".
А с Вертинским нам не повезло. Не приехал Александр Николаевич, и мне с глубокой горечью пришлось сдать билеты в кассу. Что случилось - не знаю: то ли заболел, то ли филармония по каким-то соображениям отменила концерт. А я так старался подготовить Наташу к предстоящему празднику души! Говорил о его кишинёвских концертах, которые сводили с ума мою молодую маму в довоенной Бессарабии, рассказывал о том, как не выпускал из рук его пластинки, когда нас депортировали в Казахстан.
Любопытной была реакция Брусиловского, когда я ему рассказал о несостоявшемся концерте:
- Вот и хорошо, что Вертинский не приехал. Вы, Наумчик, человек впечатлительный и стали бы в дальнейшем сочинять "под Вертинского"... Впрочем, пардон, я, кажется, ошибся. Уж коли вы не сочиняете "под Дунаевского", то "под Вертинского" тем более не станете. В общем, оставайтесь Нами Гитиным и творите красоту в его стиле. Этим вы мне и интересны.
Ну а Вертинского "живьём" нам с Наташей так и не суждено было увидеть. Через пару лет Александр Николаевич покинул сей бренный мир. А на киноленте не было увековечено его уникальное артистическое пение. Остались лишь несколько фильмов (прежде всего - "Анна на шее"), запечатлевших аристократизм его творческой натуры.
... Итак, приступив к серьёзной работе над либретто, я редко приносил Брусиловскому свежие ноты. В основном мы с ним беседовали на самые разнообразные темы. Разумеется, точные даты этих бесед установить сейчас невозможно. Буду реанимировать отдельные эпизоды в произвольном порядке.
Как-то я вторично заговорил о том, что все наши беды сопряжены с бескультурьем и ленью. Евгений Григорьевич ответил, что однажды он уже скорректировал мои мысли по этому поводу и неожиданно спросил:
- Как вы относитесь к собакам?
- Обожаю! - воскликнул я.
Маэстро отреагировал пожатием моей руки, да так крепко, как никогда. Я стал рассказывать, что всю жизнь дружу с дворнягами, и услышал такой комментарий:
- Если вы не придаёте значения породе, значит, вы по-настоящему любите наших четвероногих друзей. А то, знаете ли, пошла теперь мода заводить породистых псов и хвастаться их чистокровностью. Зачастую такие люди в глубине души равнодушны к нашим меньшим братьям и заводят их из престижных соображений.
Обрадовавшись его словам, я продолжал рассказ. Сказал, что скучаю по Патрашу, который живёт на нашем постоялом дворе в Акмолинске. В связи с тем, что пёс иногда музыкально урчит, мы с братом Лазарем кличем иногда его не "Патраш", а "Покрасс".
Евгений Григорьевич долго смеялся и, наконец, выговорил:
- Ну и услужили вы Митьке-балбесу! Чертовски талантлив, но всё же... всё же... Ладно, не буду повторять ненароком вырвавшееся слово. - И тут же ошарашил вопросом: - А скажите, пожалуйста, ваш Патраш или Покрасс читал роман Толстого "Война и мир"?
- Евгений Григорьевич, я не понимаю, о чём вы меня спрашиваете...
- Мой вопрос имеет прямое отношение к нашему разговору о бескультурье. Так читала или не читала ваша собака роман Толстого?
- Евгений Григорьевич, вы меня принимаете... Я не знаю, за кого вы меня принимаете...
И тут маэстро грохнул кулаком по закрытой крышке рояля:
- Читала или не читала?
- Не читала, - покорно ответил я.
- Вот видите! А если кто-нибудь на вас нападёт, так она ведь, не сдерживаясь, будет вас защищать ценой собственной жизни! Так или не так?
- Так! - подтвердил я, уже смутно догадываясь, к чему клонит компотор. А он продолжал:
- Я рад, что вы со мной согласились. Истоки нашей нравственности идут не от образованности, а от корней, которые связаны с народной почвой. Чем больше мы связаны с народными истоками, тем более мы нравственны. Животные, в особенности собаки, кошки, лошади и даже ослы - это дети природы. Они не читали ни Шекспира, ни Толстого, ни Эренбурга, но выполняют свои функции в соответствии с тем, что в них заложено природой. Конечно, человек корректирует эти функции - например, лошадей предварительно тщательно объезжают. Но животные уже родились с определёнными функциями. А если их нет - то и развивать нечего. Тут не помогут ни упорство, ни силы воли у человека.
И Евгений Григорьевич принялся приводить примеры из близкой ему сферы - сферы искусства. Допустим, рассуждал он, на вокальное отделение консерватории поступил юнец, у которого нет вокальных данных от природы. Преподаватель никак не поставит ему голоса, потому что голоса-то нет. А взять, например, Литературный институт имени Горького, который готовит писателей. Скажем, кому-то взбрело в голову стать профессиональным поэтом, и он поступил в этот институт. Ну и что? Если у него нет природного поэтического дара, то он просто станет грамотным стихотворцем, но отнюдь не поэтом. Пушкин, что ли, учился в литинституте? Лермонтов? Некрасов? Маяковский? Есенин? Лебедев-Кумач? Они, конечно, не все одинаковы по таланту, но одинаково творят от Бога, то есть от природы.
- А творцы народных песен, сказок, былин? - разгорячился композитор. - Они вообще были безграмотными и ничего не читали, а только творили. Но как творили! Творили так, что мы, профессионалы, учимся у них, а не они у нас. Надеюсь, вы помните слова вашего второго кумира, Глинки: "Музыку создаёт народ, а мы, композиторы, только аранжируем её". Могу вам признаться, что я учился не только у высочайшего профессионала Максимилиана Осеевича Штейнберга, но и у Курмангазы, не знающего нот.
- Что же получается? - попытался возразить я. - Получается, что можно стать профессионалом исключительно в силу своего природного дарования? И при этом не обязательно получить специальное образование?
Умница-маэстро заметил, что я "хватаюсь за соломинку" и тут же меня осадил:
- Вы, Шафер, опять абсолютизируете то, что я говорю. Разве я сказал, что можно стать профессионалом, не имея специального образования? Снова уточняю: настоящим писателем, композитором, художником, режиссёром, актёром действительно можно стать только при наличии природного таланта. Но образование... Образование здесь играет важнейшую роль. Оно способствует развитию природных данных, иначе эти данные неизбежно захиреют и исчезнут. Вам, чёрт возьми, надо готовиться к поступлению в консерваторию, пока не поздно. Через год-два вы рискуете опоздать. Ведь вам скоро стукнет двадцать три. Соображаете? Хвалю вас за любовь к казахскому музыкальному фольклору, но здесь вам не место. Вы сочиняете в другом стиле, и вам нужно ехать в Свердловск. Я уже нащупываю для вас путь в Уральскую консерваторию.
Пытаясь изменить русло разговора, я произнёс:
- Но вы же сами, Евгений Григорьевич, только что напомнили, что Пушкин и другие великие поэты не учились в литературном институте...
- Нахман Гершевич, перестаньте догматизировать,- ответствовал композитор. - Во-первых, Пушкин получил прекрасное образование в Лицее, где тщательно изучали древних мастеров "от Ромула до наших дней". А во-вторых, нельзя путать музыку с другими видами искусств, иначе вы расстанетесь со своим симфоническим мышлением. Да, да, я чувствую это мышление и в "Ветке Палестины", и в "Романсе Печорина", и даже в танцевальном "Вечернем вальсе". Поймите, вам надо учиться, иначе не доведёте свою оперу до конца. Останетесь на уровне песенок и романсов. Идеалы необходимо сводить с фактами. Поэт или прозаик может совершенствовать свой дар самостоятельно, изучая произведения своих предшественников и современников. Художник может интуитивно развивать свой талант, копируя творения мастеров и вырабатывая при этом своё собственное видение мира. Артист может не учиться в театральном институте, но профессионально расти при регулярном посещении спектаклей и штудировании книги Станиславского "Моя жизнь в искусстве".
- Но вы же сами процитировали слова Глинки, что музыку создаёт народ профессионалы её только аранжируют. Значит, не народ учится у профессионалов, а профессионалы у народа.
- Не ловчите, мой друг. Да, народ является источником всех видов искусства, но фольклор в то же время ограничен определёнными рамками. Вы можете назвать хоть один народный роман типа "Анны Карениной" или "Жизни Клима Самгина"? Вы можете назвать хоть одну народную симфонию типа Шестой Чайковского или Седьмой Шостаковича? Чтобы создать такие шедевры, требуется высочайшая профессионализация. С другой стороны, не следует усаживать за парту, например, сказителя былин. В силу специфичности своего дара он вряд ли приобщится к грамотному сочинительству, да к тому же утратит свой природный талант и перестанет создавать былины. Здесь нужна очень тонкая нюансировка в решении судьбы таланта из народной гущи.
Да, было над чем призадуматься... Находил отдушину в том, что стал падок на различные экстравагантные бытовые штучки. Например, начал регулярно наголо брить голову и в таком виде заявляться к Брусиловскому. Мол, не во всём вы властны надо мной, дорогой маэстро. На замечание Наташи, что бритая голова придаёт мне вид уголовника, только что вышедшего из тюрьмы, я отвечал, что начну при этом отращивать бороду, как у Льва Толстого, и стану похож на благообразного старца, удалившегося в пустыню, подальше от городской суеты, чтобы в тишине молиться Богу и собирать слёзы в кувшин. Все эти фокусы были для меня средством отвлечения от решения кардинальных задач, которые поставил передо мной Брусиловский. В огромной общежитской комнате я принялся устраивать скрипичные концерты под аккомпанемент случайных гитар. Мало того, я стал обучать нотной грамоте всех желающих. Всё это делал с громадным удовольствием, подстёгивая себя мыслью, что я не только у кого-то учусь, но и сам учу других. К тому же принялся на лекциях втихаря строчить пародийные стишки и различные рифмованные послания своим сокурсникам. Лишь бы уйти в сторону, лишь бы не думать об ультиматуме Евгения Григорьевича...
Бывали понедельники, когда мы с ним вообще не говорили о музыке. Однажды он стал меня экзаменовать по анкете Карла Маркса. Вернее, это была так называемая "Исповедь" в виде ответов на вопросы ближайших родственников.
- Вот передо мной вопросы, которые были заданы Марксу, и его полушуточные ответы, - проинформировал меня композитор. - Но вы же знаете, что в каждой шутке таится доля правды. Я бы на некоторые вопросы ответил иначе. Но мне интересно, как ответили бы вы. Ну что, начнём игру?
- Начнём, пожалуй, - смеясь, ответил я, отлично понимая, что маэстро продолжает меня "прощупывать", поскольку подспудно занимается моей будущей судьбой и не хочет ни в чём ошибиться, в особенности по идейно-эстетической части.
Вопросов было много и, естественно, мне запомнились мои ответы лишь на некоторые из них. Например, на вопрос "Какие достоинства вы цените в людях" Маркс ответил: "Простота", а я - "Доброжелательное отношение друг к другу", на что тут же последовал комментарий:
- Это почти одно и то же, потому что чем человек проще, тем он менее спесив и более доброжелателен.
На вопрос "Ваша отличительная черта?" Маркс ответил: "Единство цели", а я - "Постоянное расширение своего кругозора", на что мгновенно услышал:
- Вот и великолепно! Может быть, расширение кругозора поможет вам преодолеть нерешительность в выборе цели и определить её единство.
На вопрос "Ваше представление о счастье и несчастье", Маркс ответил: "Счастье - в борьбе, несчастье - в подчинении". А я: "Счастье в востребованности, несчастье - в осознании своей ненужности". На что, после некоторого молчания, последовала тихая реплика:
- Я вас хорошо понимаю...
На вопрос "Недостаток, который вы склонны извинить?" Маркс ответил: "Легковерие". А я: "Ошибки в творческих поисках". На что последовало загадочное мычание:
- Гммм...
На вопрос "Недостаток, который внушает вам отвращение?" Марке ответил: "Угодничество", а я - "Зависть".
- Ого! - воскликнул композитор. - Я рад, что мой урок по Эренбургу пошёл вам впрок. - И после некоторого молчания: - Настоящую зависть со стороны коллег вы почувствуете тогда, когда ваша опера "Печорин" будет представлена на сцене. - И ещё после некоторого молчания: - А вообще-то вместо Маркса я ответил бы, что из всех человеческих пороков мне больше всего внушает отвращение предательство. В особенности со стороны человека, которого ты ценишь, любишь и которому от души помогал, а он ответил тебе чёрной неблагодарностью. Благодарности я никогда ни от кого не требовал. Просто стремился сделать что-то доброе людям в соответствии со своей неисправимой натурой. И испытывал удовольствие от сознания, что кому-то стало лучше от моей помощи. А когда именно такой человек тебя предаёт, да ещё и распространяет разные слухи... - И дальше последовало очень долгое молчание. Композитор как бы ушёл в себя, позабыв о моём присутствии... И вдруг встрепенулся и произнёс чётко, без привычной запинки:
- Запомните: самый отвратительный порок - это предательство со стороны ближних. - И уже с заметным заиканием: - Самое страшное для учителя - это предательство любимого ученика.
Я с трепетом понял, что в жизни Евгения Григорьевича Брусиловского уже произошло нечто подобное. И должно было пройти несколько десятилетий, чтобы впоследствии, прочитав в журнале "Простор" его дневниковые записи, я понял, кого он имел в виду...
На вопрос "Ваше любимое занятие?" Маркс ответил: "Рыться в книгах". А я добавил: "И в пластинках".
- Ну, во времена Маркса ещё не изобрели патефонную пластинку,- съехидничал маэстро и тут же серьёзно добавил: - Но вы мне сейчас подали интересную мысль. Я к тому, что вы как-то упомянули, что коллекционируете пластинки. Вы это делаете сознательно или стихийно?
- До пятнадцати-шестнадцати лет я это делал стихийно, а потом уже сознательно.
- А в чём именно проявилась эта сознательность?
- Я однажды задумался: почему везде и всюду масса библиотек, а фонотек - нет... Это же кризис культуры!
- Вы правы, - задумчиво сказал композитор. - Это действительно может закончиться кризисом всей музыкальной культуры.
Спешу заметить, что разговор состоялся тогда, когда специальных фонотек типа государственных библиотек практически ещё не существовало в СССР. Они стали создаваться несколько позднее. А до этого звуковые записи хранились где попало и как попало: в ненадёжных фондах радиостудий, в бесконтрольных архивах заводов, выпускающих пластинки, в некоторых музеях, при которых существовал небольшой отдел звукозаписей... Как ни странно, наиболее надёжными оказались некоторые частные коллекции, к услугам которых стали впоследствии прибегать специалисты. Единой централизованной системы хранения драгоценных звукозаписей не было - она возникла позже. К ним практически я отношу и Государственный архив кино-фото- и звуко-документов, который был создан в Алма-Ате. Но сколько великолепных звуковых материалов исчезло навсегда! Одни - из-за небрежного хранения, другие из-за политической конъюнктуры. Например, после XX съезда Коммунистической партии, на котором был осуждён культ личности Сталина, принялись уничтожать все музыкальные произведения, где упоминалось имя вождя. На плаву оказались служаки, которые с видом улыбчивых ящеров стали уничтожать золотые записи Марка Рейзена, Сергея Лемешева, Куляш Байсеитовой и других великих певцов. К великому счастью, некоторые такие записи сохранились в частных коллекциях, благодаря чему музыкальный портрет ушедшей эпохи всё-таки не канул в Лету.
- Вы понимаете,- рассуждал композитор,- никакие ноты не в состоянии запечатлеть стиль исполнения музыкального произведения. Это под силу только звукозаписи. Затаевич, записывая на ноты казахские фольклорные мелодии, не ограничивался одним этим делом. Он разъезжал и ходил пешком по аулам, имея при себе фонограф, на который записывал народных певцов и импровизаторов. Ибо понимал, что ноты могут фиксировать лишь мелодику и приблизительную ритмику. Почему приблизительную? Потому что казахский мелос невозможно втиснуть в определённую ритмическую структуру. Здесь господствуют золотые искорки свободы без всяких "прокрустовых лож". Я убежден, что когда-нибудь наши чиновники спохватятся и начнут создавать фонотеки на государственном уровне - по такому же принципу, как всесоюзные и республиканские библиотеки. Но пока они спохватятся, многое окажется утерянным. Поэтому материал надо накапливать сегодня, пока он полностью не растворился в воздухе. Храните пластинки, в особенности казахские, которые вы покупаете в магазинах или на барахолке. Разъезжайте по аулам, беседуйте со стариками, у которых могли сохраниться пластинки тридцатых годов - авось кто-нибудь подарит или продаст. Я, например, уже много лет разыскиваю одну из пластинок, выпущенных примерно в 1935 году Ногинским заводом. Помню даже чёрную этикетку с полукруглой надписью "Грампласттрест". Это, по-моему, одна из первых казахских пластинок, а может быть, даже самая первая.
И Евгений Григорьевич, с нахмурившимся лицом и сдвинутыми бровями, поведал мне целую историю, связанную с именем домбриста Лукпана Мухитова. Детали этого повествования выветрились из памяти, но запомнилось то, что относилось к грамзаписи:
- Он наиграл мне много мелодий, которыми я воспользовался в своих сочинениях. По-моему, именно он и записал эту первую казахскую пластинку, о которой у нас шла речь. Но она и у него не сохранилась, я недавно спрашивал его. Да он её и не ищет, прибаливает часто, не до этого ему. Ну а я не только держал пластинку в руках, но слушал её множество раз. На ней записаны два кюя: "Кенес" и "Балбраун". Второй, как вы знаете, принадлежит Курмангазы, но на этикетке автор не указан. Да и имя домбриста напечатано не совсем по-казахски: Лухман. Не могу простить себе, что не уберёг этой пластинки. Теперь вряд ли её найдёшь. Попробуйте найти. Побродите по аулам, спрашивайте, у кого есть патефон. На всякий случай запомните, что Лукпан записан на пластинке в дуэте с кобызистом Жаппасом Каламбаевым.
И теперь, когда я пишу эти строки, у меня сжимается сердце при мысли, что не удалось порадовать Евгения Григорьевича. Пластинка-то нашлась. Но нашел её не я, а мой брат Лазарь, который, уезжая на постоянное жительство в Израиль, передал её мне в числе других патефонных пластинок. Но это случилось уже после кончины Брусиловского.
... Однако чем же закончилась наша игра в "анкету Маркса"? Решительно не помню, что в противовес было мною отвечено на такие вопросы, как "Ваш любимый цветок", "Ваше любимое блюдо" и некоторые подобные. Но зато запомнилось другое. На вопрос "Ваши любимые поэты!" Маркс ответил: "Шекспир, Эсхил, Гёте". А я: "Пушкин, Некрасов, Маяковский".
Маэстро моментально отреагировал:
- А куда девался Лермонтов? Ведь вы же замахнулись на оперу "Печорин"!
- А Лермонтов - само собой, - с вызовом ответил я.
- Ну - вы за словом в карман не лезете, - усмехнулся композитор. И, подытоживая "игру", добавил: - А все-таки я не совсем согласен с Марксом. Угодничество, конечно, отвратительная человеческая черта. Но предательство - страшнее...