Гроза с шумом и звоном грянула в первой половине января 1953-го года. Но перед тем как о ней рассказать, я снова напоминаю, что в моём повествовании есть определённые хронологические сдвиги: я стремился сгруппировать эпизоды общения с Учителем таким образом, чтобы они оказались близкими по тематике. Так, например, на предыдущих страницах я уже поведал, как Брусиловский отреагировал на мой лермонтовский цикл с "Веткой Палестины", цикл, созданный во второй половине года, когда самые страшные события, которые нам пришлось пережить, оказались позади. А теперь продолжаю рассказывать о том, что случилось в начале наступившего Нового года, после "психологического предупреждения" композитора, сделанного накануне.
Собственно говоря, атмосферу роковой неизбежности я остро ощутил ещё в субботу, 27 декабря (а у Брусиловского в последний раз я был 22-го). Называю эти даты и несколько последующих довольно точно (так мне кажется), потому что они были связаны с сильнейшими переживаниями и стрессами, которым я был подвержен в эти дни.
Итак, в субботу, 27 декабря, мне зачем-то срочно понадобился однотомник Давида Бергельсона, который имелся в университетской библиотеке (к слову, именно такой же, в белом твёрдом переплёте, хранился у меня в Акмолинске). Я деловито и привычно подошёл к каталожной тумбе, чтобы переписать шифр и сделать заказ. Автоматически вытащил ящичек, на котором красовалась надпись "Еврейская литература". Но что такое? Увесистый ящик почему-то оказался удивительно лёгким. Посмотрел - наполовину пустой. Остались лишь карточки Шолом-Алейхема да ещё трёх-четырёх авторов. Помню своё ошеломление: Ицхок-Лейбуш Перец есть, а Переца Маркиша - нет. Да что Маркиш? Нет Давида Бергельсона, Самуила Галкина, Самуила Персова, Ицика Фефера, Льва Квитко и других писателей, считавшихся классиками еврейской советской литературы, её цветом и духовным потенциалом. Все они пользовались умопомрачительным успехом в кругах ещё не истреблённой еврейской интеллигенции... Что случилось? Почему они изъяты из каталожного ящика? В особенности меня поразило отсутствие карточек лучезарного и добрейшего детского поэта Льва Квитко, который укрепился в моём сознании и душе с самых ранних лет, наряду со стихами Самуила Маршака и Корнея Чуковского.
Я обратился за разъяснением к миловидной библиотекарше, которая сидела за столом и сортировала читательские карточки. Подняв блондинистую голову и отведя в сторону большие голубые глаза, она ответила:
- Эти карточки находятся на перерегистрации.
- А книги?
- И книги, разумеется, тоже.
- А почему Шолом-Алейхема не регистрируете заново?
Опустив голову, голубоглазая блондинка тихо ответила:
- А с ним всё в порядке.
- То есть как? А с остальными, выходит, нет?
- Почему же? Там, кроме Шолом-Алейхема, остались карточки и на некоторых других писателей. Вы можете заказать любую книгу.
- Мне нужен Бергельсон! Где он? Вы же сами в прошлом году мне его выдавали. Можете проверить мою читательскую карточку.
Девушка стала быстро шариться в читательской картотеке, извлекла мою карточку и стала её изучать. Затем взяла ручку и начала импульсивно и нервно что-то зачёркивать. После чего подняла голову, прямо посмотрела мне в глаза и жёстко, почти сомкнутыми губами, изрекла:
- Никакого Бергельсона я вам не выдавала. - И затем, уже более мягко, добавила: - Вам же будет лучше, если об этом забудете.
Библиотека была расположена в старом здании Университета, на улице Советской, 26, где до революции находилось училище, в котором учился молодой Михаил Фрунзе - об этом свидетельствовала мемориальная доска у входа. А напротив, в Парке имени 28-ми героев-панфиловцев, функционировала городская библиотека имени А.П.Чехова. У неё было два входа: днём - прямо через парк, а вечером - со стороны угловой улицы. Такая странность была обусловлена тем, что после шести часов вечера решётчатые ворота парка закрывались и вход уже становился платным: на открытой летней сцене начинались концерты, а неподалёку гремела радиола для желающих повеселиться на танцплощадке. Как мирно уживались эти два так называемых "культурных центра", гармонически соседствуя, - ума не приложу, ибо музыка раздавалась с двух сторон. Так обычно бывало летом. Сколько замечательных концертов я переслушал здесь в пору моего студенчества! На сцене выступали и духовые оркестры, и симфонические, и казахские оркестры народных инструментов, и вокалисты филармонии, и певцы оперного театра, и драматические актёры, и различные коллективы художественной самодеятельности, в том числе сельские. Чтобы попасть сюда, как говорится, на халяву (где у студента лишние деньги?), я приходил обычно за час до закрытия парка и оставался в нём сколько мне заблагорассудится... Здесь я впервые увидел легендарного Анатолия Кельберга, который блестяще вёл некоторые концерты. Он был старше меня всего лишь на три года, но я смотрел на него как на некое чудо. Ведя концерты, он восхитительно импровизировал. Высокий, стройный, белокурый, с отличной дикцией, он чётко формулировал свои мысли, находил убедительное основание для каждого тезиса и приучал слушателей к всестороннему пониманию музыкального произведения, исполнение которого он комментировал. Он не был эстетом и добросовестно пропагандировал любые жанры: оперу, симфонию, оперетту, джаз, народные песни и песни советских композиторов, в частности Дунаевского. Потом, без малого три десятилетия спустя, уже в начале восьмидесятых годов, он оказался единственным музыковедом в Казахстане, который интенсивно, серьёзно и целенаправленно стал пропагандировать песенное творчество Владимира Высоцкого. Но лично мне он был интересен и тем, что длительное время общался с Евгением Григорьевичем Брусиловским. И не только общался. В конце 50-х годов он опубликовал в Москве первую книжечку о нём. А потом Фирма "Мелодия” выпустила его звуковой альбом-лекцию, который состоял из двух больших долгоиграющих виниловых пластинок, посвящённых ему же.
... Да, летом Парк имени 28-ми героев-панфиловцев, на территории которого разместился и уникальный Воскресенский собор (правда, превращённый в военно-исторический музей), был истинным пропагандистом музыкальной культуры. Но в зимнее время парк как бы впадал в спячку: становился пустынным и тихим, и лишь чеховская библиотека, исчезнувшая в последующие времена, малость оживляла его. Вот туда я проник буквально через десять минут после неприятного инцидента в университетской библиотеке. Меня, как всегда, встретила с приветливой золотозубой улыбкой Берта Яковлевна (так мне запомнились её имя и отчество), пожилая низкорослая еврейка в огромных очках, подчас сдвинутых на лоб. Она обычно работала на выдаче книг в читальный зал. Я был ей интересен не только как постоянный читатель серьёзных книг, но и как выходец из Бессарабии, с кем иногда можно было поговорить на самые щекотливые темы, касающиеся еврейского вопроса.
Рассказав ей о своём шоке, пережитом только что в университетской библиотеке, я спросил:
- А у вас как?
- То же самое, - грустно ответила Берта Яковлевна. - Всё увезли на машине, кроме Шолом-Алейхема и Мойхер-Сфорима. Это случилось ещё полгода назад. Мало того, директор мне посоветовал не пропагандировать и оставшиеся книги.
- Почему же вы меня раньше не проинформировали?
Берта Яковлевна беспомощно развела руками... В читальном зале занимались всего три-четыре человека, и она увела меня в книгохранилище, где в конце одного из проходов между стеллажами стоял её маленький личный столик с термосом и вазочкой печенья. Мы уселись на табуретках друг перед другом, и она стала разливать чай. Разговаривали полушёпотом.
- Что-то случилось с Еврейским антифашистским комитетом, куда входили эти писатели, но что - не знаю. В печати и по радио освещается далеко не всё, что происходит, особенно если это касается деятелей культуры и писателей. Критиковать-то их критикуют, появляются статьи даже погромного характера. Но что с ними делают потом - молчок. Обратите внимание: ещё в конце тридцатых годов исчезли Давид Гофштейн, Бабель, Пильняк, Мейерхольд, Павел Васильев, Артём Весёлый, а куда они девались - никто не знает. А о таком писателе, как Бруно Ясенский, вы слышали? Какой мастер сюжетной интриги, какой психолог, какой стилист! Я зачитывалась им... Он одинаково блестяще писал на польском, французском и русском языках. Куда он девался - ума не приложу, все его книги изъяты... Моя сердечная струнка горестно звенит ещё с тех давних годов. - Берта Яковлевна иногда выражала свои чувства с некоторой поэтической вычурностью, но очень искренно.
Попивая чаёк и закусывая печеньем, мы переключались на разные темы, но, невольно ограничивая себя, неизменно возвращались к прерванному разговору.
- Как вы думаете? - спросил я. - Какова судьба увезённых книг?
- Если с писателями случилось что-то страшное, то их книги будут обязательно уничтожены, и по факту уничтожения будет составлен соответствующий протокол. Такие случаи уже бывали, но на моей памяти не с писателями, а с государственными деятелями.
И Берта Яковлевна поведала, что время от времени по всем библиотекам рассылаются списки запрещённых книг, заключающих в себе какие-то политические ошибки или просто устаревшие партийные постулаты. А может быть, их авторы в чём-то проштрафились ... Но как бы то ни было, эти книги и брошюры подлежат немедленному уничтожению, а из каталогов следует тут же убрать заведённые на них карточки. Иногда книги сжигают здесь же, в укромном месте, но чаще просто намеренно их портят - допустим, вырывают отдельные страницы, включая титульный лист, при этом ломают переплет, а потом списывают по причине того, что они якобы обветшали, пришли в негодность и их невозможно выдавать читателям. Порой их просто пачками перевязывают шпагатом и сдают в макулатуру. А в протоколе фиксируют "обветшалость", хотя некоторые брошюры и книги абсолютно новенькие - их никто не заказывал и не читал.
- Понимаете,- продолжала Берта Яковлевна, сняв очки и глядя на меня грустными, на выкате, еврейскими глазами,- я после таких процедур места себе не нахожу, слоняюсь, как пьяная, с мутной головой. Мне подчас не жалко этих догматических книжек и брошюр с вымученными партийными постановлениями и дурацкими инструкциями. Но передо мной - книга как таковая. Над ней нельзя издеваться. Это рождает цинизм, в особенности у молодых работников библиотеки. Вот у нас висит транспарант с крупными буквами: "Берегите книгу!" А мы что делаем? Мы же воспитываем у молодежи наплевательское отношение к словам, которые выражают благородную мысль! Мол, можно прикрываться любыми красивыми словами, а поступать - в соответствии с любым людоедским приказом. Сегодня мы глумимся над устаревшими брошюрами, а завтра, глядишь, недрогнувшей рукой будем по приказу выбрасывать из библиотек Пушкина, Толстого и Горького... Да зачем далеко ходить за примерами? Вот мы с вами только что поговорили о судьбе еврейской классики...
Я невольно вскрикнул:
- Неужели во всех библиотеках Советского Союза уничтожили произведения еврейских классиков? Неужели мы останемся без истории нашей литературы?
Помню, что Берта Яковлевна сильно побледнела:
- Почему вы так кричите? - Она мигом подскочила с табуретки, стала бегать между стеллажами, а потом отлучилась в читальный зал. Через некоторое время вернулась успокоенная и начала платочком протирать очки. Снова присев на табуретку, она с мягким укором сказала:
- Ну и темперамент у вас... Разве можно так громко? Хорошо, что мы с вами одни, никого из служащих пока нет, да и читателей не прибавилось.
Потом, уже при прощании, тихо спросила:
- Вы, кажется, записаны и в Пушкинскую республиканскую библиотеку?
- Разумеется. Больше всего я занимаюсь именно там. Ведь у них колоссальный книжный фонд, масса дореволюционных изданий.
- Так вот. У республиканской публичной библиотеки другой статус. Это единственная библиотека в Казахстане, где неугодные печатные издания не уничтожаются. Из каталожных ящиков просто изымаются карточки, а сами книги отправляются в так называемый спецфонд, где они хранятся секретно, и выдаются специалистам только по особому разрешению высшего начальства, да еще с ведома КГБ. Ну - вы же понимаете, что почти каждый специалист, даже если ему позарез нужна запрещенная книга, не напишет заявление с просьбой о ее выдаче. Самоотверженность проявляют лишь единицы. И в самом деле, кому хочется, чтобы на него завели досье в КГБ?
В те времена я легкомысленно относился к слову "досье" и, чтобы проверить правдивость слов Берты Яковлевны, сходу отправился в республиканскую библиотеку (студенты ее запросто называли "публичкой"), которая тогда носила имя А.С.Пушкина и находилась не в роскошном здании на проспекте Абая (как теперь), а в старинном особняке на Комсомольской улице, можно сказать, почти впритык к университетскому зданию с его библиотекой на улице Советской. Три великолепные библиотеки, причем - рядом! И бесчисленное количество рядовых библиотек, рассеянных по всей Алма-Ате и по её пригородам... Что ни говорите, а Советский Союз всё-таки был самой великой читающей державой во всём мире.
В публичной библиотеке мне особенно симпатизировали две молодые женщины, работающие, как и Берта Яковлевна, на выдаче книг в читальный зал: жгучая брюнетка Нелли (фамилию забыл), предмет напрасного вожделения моего тогдашнего друга Бруно Локка, и доброжелательная блондинка Лиля (впоследствии я узнал, что она была дочерью репрессированного писателя Андрея Алдана-Семенова, реабилитированного, к счастью, при жизни, после потрясающего доклада Н.С.Хрущёва на ХХ съезде Коммунистической партии). Этим двум очень приятным женщинам можно было доверять, и я начистоту рассказал им, что со мной произошло.
- Не переживайте,- улыбаясь, сказала Нелли. - Слава Богу, статус нашей библиотеки не позволяет прибегать к этим ужасным действиям. Каталожные карточки для читателей, конечно, изъяты, но они сохранены в служебном каталоге, а сами книги переведены в подвал, где хранится спецфонд. Там есть даже... - и Нелли наклонилась к моему уху: - ... даже книги Троцкого и Бухарина. Но туда, представьте, нас не пускают. Спецфонд находится под особым наблюдением и ведает им... и ведает им... Ну, вы сами догадываетесь, кто...
Я вздохнул с облегчением. Значит, есть еще такие места, где крамольные книги сохраняются, тем более, что слова Нелли подтвердила и Лиля:
- В каждой советской республике есть единственная республиканская библиотека, где все эти книги сохраняются для научных работников – в Узбекистане, Украине, Белоруссии и так далее, не говоря уже о Ленинской библиотеке в Москве и Салтыковской в Ленинграде.
- Но для рядовых читателей, как мы с вами, эти книги недоступны,- грустно добавила Нелли. Живописная внешность её, однако, внушала надежду и утешение.