Снова напоминаю: единственный час по понедельникам у Брусиловского делился на две неравные половины: минут сорок уходили на литературно-общественную тематику и всего пятнадцать-двадцать минут на разбор моих музыкальных опусов. Временами у меня возникали опасения, что я ему интересен не как молодой композитор, а просто как собеседник. А мои сочинения - это так, приложение ко всему прочему… Ведь даже в процессе разбора моих опусов Евгений Григорьевич мог отвлечься и вставлять едкие реплики, не относящиеся к делу. Например:
- Вы явно запутались между демократизмом и либерализмом. А ведь это - разные вещи.
Или:
- Вы абсолютно утратили ощущение специфики времени, вы живете в выдуманном мире.
Или (с неприкрытой резкостью):
- От пустого разглагольствования всегда остается смрадный осадок.
Проверяя, насколько интенсивно я выбирался из выдуманного мира в реальный, он подчас мог задать неожиданный вопрос:
- Согласны ли вы с концепцией Симонова в "Литературной газете" по поводу дискуссии об изучении творчества Маяковского?
Или:
- Посмотрели ли вы итальянский фильм "Под небом Сицилии"? И получили ли вы при этом компенсацию после очередного просмотра ваших любимых "Кубанских казаков"?
Или:
- Может быть, вы мне объясните, что сейчас творится в Индо-Китае? Никак понять не могу…
Ах, хитрец! Никак понять не может… Это я-то должен ему объяснить?!
Но перейду к нашим музыкальным занятиям. Я намеренно их отделил от всего остального, поскольку записки мои не хронологические, а сгруппированы по тематике. В тот день, когда я впервые оказался в рабочем кабинете Брусиловского и получил отповедь за Гончарова, музыкальная тема почти отсутствовала в нашем разговоре. Но в следующий понедельник мне пришлось пережить один неприятный момент. Композитор пригласил меня к роялю и предложил сыграть что-нибудь из своих сочинений или просто поимпровизировать… Видать, я сильно переменился в лице, потому что Евгений Григорьевич быстро сказал:
Ладно, я сам…
Он стал наигрывать мои вещи, одновременно комментируя их. Детали дальнейших занятий уже сместились в моей памяти, перемешались, многое забылось, но первый "разбор" запомнился во всех подробностях, поэтому и воспроизведу его более конкретно.
Начал он со "Студенческого вальса":
- Ну тут я задерживаться не буду. Вы просто честно отдали долг своему студенчеству, представив его в разовом цвете. Обычное явление… Жизнь хочется увидеть в реальности такой, какой она бывает в нашем воображении. Возможно, вас спровоцировали стихи - кстати, довольно банальные… А вот "Отпусти меня, родная" значительно лучше. Это и понятно: грех писать плохую музыку на некрасовские стихи. Вы тут сумели соблюсти художественный такт, используя краски русского национального мелоса. При всей подражательности - получилась самобытная песня. В какой - то степени повторилась история с "Вечерним вальсом". Подражая, вы умеете оставаться самобытным. Но фактура… фактура… Ваш аккомпанемент явно отстает от вашего мелодического дара. Сознайтесь: вы неважно играете на фортепиано.
Пришлось сознаться, при каких обстоятельствах я брал уроки фортепиано у акмолинской пианистки Раисы Исааковны Горешник - сначала у нее на дому, а потом - в музыкальной школе. Все домашние задания - практические и теоретические - я выполнял дома на… балалайке.
Как? Как? - переспросил Брусиловский. - На балалайке?
И я стал рассказывать, что из себя представлял послевоенный Акмолинск 40-х годов: неухоженные и неасфальтированные улицы; базар - в самом центре города, почти впритык к городскому саду, куда со всей области съезжались расхристанные грузовики и телеги, запряженные лошадьми, быками и верблюдами; обилие саманных постоялых дворов для колхозников; дома жилые и служебные, - сплошь одноэтажные, за исключением Почтамта, Управления железной дороги, Женской средней школы № 1 имени Кирова, да парочек двухэтажных деревянных строений на Революционной улице… На весь город - всего три или четыре пианино: одно - в театре, другое - в школе Кирова (там, кстати, в подвале потом и обосновалась музыкальная школа), третье - на квартире пианистки Раисы Исааковны Горешник, четвертое (если оно было) - неизвестно где… Ну как я мог совершенствоваться в игре на фортепиано и выполнять домашние задания? Пришлось прибегнуть к балалайке…
- Ну и оригинал! - воскликнул Брусиловский. - А знаете, вы мне сейчас подкинули очень интересную мысль. Тут у меня один студент плоховато играет на рояле. Я ему посоветую, чтобы он почаще тренировался на домбре, авось станет приличным пианистом.
Текст сформирован на основе публикации портала adilet.zan.kz
Очевидно, композитору самому стало весело от собственных слов, потому что, хмыкнув, он сам стал откашливаться, подавляя смех. А затем спросил:- И больших успехов вы достигли в игре на балалайке?
- Я выступал на различных смотрах художественной самодеятельности…
- И каков был ваш репертуар?
- Я играл свою собственную фантазию на темы Дунаевского, а также "Вечерний вальс". Ну и народные мелодии - "Светит месяц" и другие.
Аплодисменты, конечно, были бурными?
Я получил несколько похвальных грамот…
- Вот как! А те, которые вручали вам эти грамоты, сами-то были грамотными? То есть я хотел спросить, имели ли они представление о нотной грамоте?
- Н-не знаю… Но за исполнение "Вечернего вальса" я однажды получил приз: мне выдали отрез белого материала, и мама сшила мне рубашку.
- Потрясающе! И тот, кто вручал вам отрез, безусловно произнес при этом речь?
- Да. Заведующая гороно так и сказала: раз не только играет, но и сочиняет, то приз должен быть весомым.
- Так это же остроумная женщина!
- Наверное. Но потом меня пригласили выступать по радио с исполнением "Вечернего вальса". Мне аккомпанировал мандолинист.
- Впервые слышу, что мандолина по отношению к балалайке является аккомпанирующим инструментом. Может быть, вы хотели сказать, что выступили в дуэте с мандолинистом?
- Да, в дуэте.
- Это другое дело.
Приступив к разбору романса "Душа моя мрачна" на стихи Лермонтова (переведенного из цикла "Еврейских мелодий" Байрона), Евгений Григорьевич сказал:
- Древнееврейской тематике вы придали идишитский характер. Какие-то отзвуки из бытовой песенки "Идл митн фидл" здесь явно прослушиваются. А кульминацию - "Иль разорвется грудь от муки" - вы сделали в стиле синагогальных молитв. Возможно, кто-то обвинит вас в эклектике, но опять-таки получилось оригинально. Может быть, мне завести тетрадь, в которой я под номерами буду обозначать ваши экстравагантные штучки? Сейчас последует уже третий пункт. В то время, когда наши сородичи тщательно скрывают свою национальность, вы ее намеренно афишируете и прилагаете к лермонтовскому переводу какой-то переводный текст на еврейском языке. Кто вас научил писать по-еврейски?
- В Бессарабии, при румынах, я учился в еврейской школе "Тарбут".
- А почему вы решили, что я тоже знаю еврейский язык?
- А разве нет? - разочарованно спросил я.
- Представьте себе: нет! Правда, в детстве, когда жил в Ростове-на-Дону, то какие-то фразы умел произносить в рифму. Например, "кадухес", "афцелухес" и - наклоните ближе ухо - "киш мих ин тухес". - И композитор, резко оттолкнув меня, погрозил пальцем.
Я не знал, что подумать. Настало длительное молчание. Брусиловский снова начал перелистывать мои ноты, при этом хмыкал и повторял: "Так-так. Теперь мне все понятно".
"Что ему понятно"? - с тревогой думал я.
Прошло еще несколько минут, и, наконец, композитор торжественно провозгласил:
- Теперь мне действительно все понятно! А я-то думал, откуда у него взялись эти интонации, которые он так ловко переплавил во всех четырех вещах, да и в оперном романсе тоже. Кстати, ваш "Романс Печорина" находится сейчас на экспертизе у Бориса Григорьевича Ерзаковича, и мы о нем поговорим в следующий понедельник… Так вы, оказывается жили в Румынии…
- В Бессарабии, - поправил я. - В русской Бессарабии, захваченной Румынией в 1918 году.
- Но родились-то вы позже, при румынах, к тому же в Бессарабии всегда жили молдаване. Следовательно, вы с пеленок впитали в себя румынско-молдавский фольклор… Это ощущается даже в вашем еврейском романсе. Не дергайтесь, пожалуйста, я знаю, что говорю. Если хотите знать, то одно из моих последних сочинений - "Румынские напевы" для оркестра казахских народных инструментов. Да, да, "Румынские напевы", так что не спорьте со мной… Но наиболее откровенно ваша румынская закваска проявилась в "Лирической песенке" для скрипки и фортепиано, хотя в ней есть что-то итальянское…
"Боже мой! - подумал я. - Да от него ничего невозможно скрыть"!
- Евгений Григорьевич! - громко сказал я, чувствуя, что у меня пылают щеки. - А ведь эта песенка действительно написана в итальянском стиле и ее настоящее название - "Пред ликом Мадонны". Это Володя Щербаков посоветовал мне изменить название, чтобы избежать разговоров о космополитизме и религиозности.
- Вам посоветовал этот высокий и лохматый? Тот, который позвонил и убежал? Тот, который написал "А жизнь идет, и мрак повсюду мерзкий?" Удивительное сочетание смелости и осторожности… Впрочем, он же и написал банальнейший текст для вашего "Студенческого вальса", чему же удивляться… Ну ладно. Так как на самом деле называется ваша "Лирическая песенка"?
- "Пред ликом Мадонны"
- То-то я чувствую, что ее можно исполнять вместо "Аве Мария",- усмехнулся Брусиловский.
И тут меня понесло… Я подробно рассказал о программе "итальянского" цикла, состоящего из трех частей и имеющего два варианта: вокальный и скрипичный. Передал содержание первой части, в которой уличный скрипач выступает как соперник Паганини, но когда перешел ко второй части, то есть к "Мадонне", Евгений Григорьевич прервал меня:
- Поскольку ноты этой части лежат передо мной, то не рассказывайте, а попробуйте напеть стихотворный текст. Мне любопытно, как это будет восприниматься.
Я несколько раз откашлялся, но когда пропел первую строку "Мадонна милая, с мольбою обращаюсь я к тебе", то не узнал своего собственного голоса: от волнения он оказался хриплым и прерывистым.
- Очевидно, вы такой же вокалист, как и пианист, - съязвил композитор. - Вот тут уж полная гармония. Ладно, не уродуйте свою мелодию, она мне нравится. Не пойте, а просто читайте текст, а я буду следить по нотам.
- А вы поймете?
- Что именно?
- Ну… где слова будут совпадать с нотами, ведь текст не подписан…
Маэстро посмотрел на меня уничтожающим взглядом. Ну ясно: более глупейшего вопроса трудно было придумать. Заторопившись, я стал импульсивно проговаривать текст.
- Постойте, постойте, - остановил меня Евгений Григорьевич. - Это что же получается? Ваша сеньора пришла к Мадонне не исповедоваться в своих грехах, как это обычно бывает, а попросить разрешение на грех, то есть на блуд. Так, что ли?
- Так! - ответил я.
- Невероятно! - воскликнул композитор. - Такого сюжета нет во всей мировой литературе. Где мой листок? Надо записать очередной пунктик ваших экстравагантных штучек. Да, придется, очевидно, все же завести тетрадь… Главное, черт возьми, что у вас это получается естественно, как само собой разумеющееся… Ведь некоторые композиторы сочиняют как? Примерно так, как готовят баранину с соусом: берут полкилограмма филе, зубчик чеснока, веточку розмарина и так далее… Но у вас это получается как само собой готовое…Ну читайте уже, читайте дальше…
Но дочитать гладко до конца оказалось не так просто. Маэстро снова прервал меня:
- Что!? Не верю своим ушам! Сеньора заподозрила святую Мадонну в желании самой совершить блуд? Такой молитвы я сроду не слышал! Вероятно, я сейчас ослышался. Ну-ка повторите снова слова сеньоры.
Тут уж во мне тоже взыграла амбиция, и я четко и с напором повторил:
О милая Мадонна,
С тобою не лукавлю я.
Ведь женщины мы обе,
И ты легко поймешь меня.
Наверно, страстью жгучей
Сама томишься втайне ты…
- Неслыханное святотатство! - воскликнул Брусиловский. - Вы превзошли в богохульстве даже Демьяна Бедного! Какой дурак вам сказал, что вас заподозрят в религиозности? Да наши атеисты на руках будут носить вас. Вы что - тоже атеист?
- Нет. Просто я не придерживаюсь ритуалов.
- Я тоже не придерживаюсь. Но зачем же кощунствовать?
- Я не кощунствую. Просто моя сеньора настолько влюбилась, что потеряла голову. Она же сама пугается своих слов и просит прощения у Мадонны:
О, что я? Господи, Мадонна светлоликая, безгрешная, святая,
Помилуй и прости!
- То, что сеньора попросила прощения, пройдет мимо ушей, - заметил Евгений Григорьевич. - А то, что она заподозрила Мадонну в желании совершить блуд, запомнят все… Ну а что должно произойти в третьей, заключительной части?
Я сказал, что третья часть закамуфлирована под названием "Веселая песенка", но на самом деле она называется "Цыганы на паперти".
- Цыганы? - переспросил композитор. - На паперти?
- Да.
- На паперти того храма, куда вошла сеньора?
- Да.
- Нет, это выше моего понимания… Куда запропастился мой листок? Ах, вот он… Цыганы, естественно, с медведем?
- О медведе я как-то не подумал…
- И напрасно. Для полного антуража необходим и медведь. Ха! Представляю себе картину: прохожу мимо Никольской церкви, а там на паперти орава цыган с медведем! Ха!
Маэстро быстро поднялся, стал ходить по комнате, беспрерывно передвигая какие-то кипы бумаг и статуэтки. При этом сморкался в носовой платок и вытирал повлажневшие глаза. Успокоившись, он снова сел передо мной и уже серьезно спросил:
- Ну хоть объясните толком - откуда взялись цыганы? Мне что-то не приходилось читать об итальянских цыганах… Об испанских цыганах - да, о венгерских цыганах - тоже да, о бессарабских цыганах - опять-таки да… А-а-а… Так вы же из Бессарабии! Вот оно и выползло: "Цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют…" Вот-вот-вот… Я же всегда говорил, что в любой художественной натуре проглядывают детские истоки. Детские впечатления и ощущения остаются в сердце художника на всю жизнь. Меня всегда интересовала психология творчества… Скажите, а вы в жизни видели нечто подобное? Неужели бессарабские цыганы были такими нахальными, что они могли всем табором расположиться на церковной паперти - пусть даже и без медведя?
- Нет, такого я не видел… Сам не понимаю, почему у меня так получилось… Что же теперь делать, Евгений Григорьевич? Убрать цыган? Может быть, вообще все изменить?
- Ни в коем случае! Это уже будет называться "наступить на горло собственной песне". Давайте найдем компромиссное решение. Знаете что? Попридержите пока текст у себя и никому его не показывайте. Поработайте хорошо над фактурой скрипичного варианта всего цикла и подготовьте его для исполнения под закамуфлированными названиями, как вам посоветовал ваш друг Щербаков. Пусть так и будет: "Красивая песенка", "Лирическая песенка" и "Веселая песенка". А чтобы слушатели не ломали голову по поводу чужеродных интонаций, то весь цикл открыто так и назовите: "Старинные итальянские картинки". Думаю, что вас не обвинят в космополитизме. Это же не современная, а старая Италия, тут не к чему придраться. Ведь шпарят же постоянно по радио "Итальянское каприччо" Чайковского. И ничего. Девятнадцатый век! Нет повода для ревности.
Потом, после глубокого молчания:
- Откровенно говоря, мне все-таки будет жалко, если ваш цикл утратит программу. Уж больно оригинальный сюжет, хотя вы порядочно похулиганили. Что ж, это свойственно молодости, я знаю по себе… Не будем, однако, огорчаться. Приберегите текст для других времен - ведь все на свете меняется… А сейчас вот что я вам скажу. Есть какое-то преимущество в том, что музыка иногда отрывается от словесного текста. Понимаете? Текст порой сковывает эмоции слушателей и задает им определенное направление. А музыка - многозначней слов. Без конкретного текста эмоции полностью раскрепощаются, и слушатель уносится в недосягаемые дебри. Недавно по радио я услышал в исполнении симфонического оркестра "Песню о Родине" вашего кумира Дунаевского. Без слов. И я подумал: какая одухотворяющая мощь, сдобренная задушевной лирикой, какой разлив чувств и романтического вдохновения! А вот эти слова - "наши нивы глазом не обшаришь", "на ученье, отдых и на труд", "старикам везде у нас почет" - в сущности, уничтожают грандиозную музыку, делают ее лозунговой и мелкой. Ну как можно петь "глазом не обшаришь"? Да еще в гимнической песне! Глазом не обшаришь! Это же взято напрокат из какой-то басни или эпиграммы. Полная потеря эстетического чутья к слову! И как ваш кумир мог принять такой текст? Ну да: не случайно он и в мелодическом плане бывает безвкусен.
- Дунаевский - безвкусен???!!!
- Ой, ой, ой! Да у вас сжались кулаки! Вы что - хотите меня побить?
- Дунаевский - безвкусен???!!!
- Не всегда, не всегда, успокойтесь. Но вкус иногда ему изменяет. Вот сейчас, как чумная зараза, распространяется его "Школьный вальс". Ну что, скажите, в нем свежего и оригинального?
- Да такой песни…такой песни о школе еще сроду не было!
- Скажите, пожалуйста! Да тут что текст, что музыка - одно к одному, разве раньше так не пели - мол, окончили школу, никогда ее не забудем, всегда будем помнить своих учителей или какую-нибудь одну любимую учительницу? А мелодия, какова? Опять эксплуатация интонаций из арии Хозе, опять избитый прием типа "волна за волной"… Ну сколько можно? Правда, проигрыши довольно эффектны, но их ритмический рисунок опять-таки ничего не прибавляет к старинным бальным танцам.
Я сидел, как пришибленный… Мелькнула мысль: "Моей ноги здесь больше не будет…"
Брусиловский заметил мое состояние.
- Ну хорошо, - сказал он быстро. - Будем считать, что Дунаевский выше Баха, Моцарта и Бетховена. И вообще таких композиторов, как он, не было, нет и не будет. Вы удовлетворены?
- Вполне, - рассмеялся я. Как ни странно, ироническая тирада Евгения Григорьевича меня успокоила. Пусть его слова о Дунаевском были сказаны с колючим сарказмом, но они - были сказаны! Имена Баха, Моцарта и Бетховена, он, конечно, приплел зря, а вот "не было, нет и не будет" - это другое дело, это уже признание оригинальности и неповторимости. И я вспомнил слова Татьяны Владимировны Поссе, сказанные ею по поводу одной из моих курсовых работ, где я вздумал полемизировать с известным литературоведом Дмитрием Благим: "В сарказме, как и в шутке, есть доля истины".
Ну что ж, так и быть, придется сюда приходить, пока меня не прогонят…
- Так на чем мы остановились? - прервал мои размышления Брусиловский.
- На том, что такого композитора, как Дунаевский, не было, нет и не будет.
- Нет, мой милый Шафер, вы запутались. Мы остановились на том, что музыка, звучащая без слов, настолько раздвигает границы наших чувств, что мы уносимся в неведомые дали. А текст подчас слишком конкретизирует то, что мы слышим. Могу вам признаться, что даже некоторые свои собственные песни я люблю именно в чистом виде, без слов. Например, "Сталин јайда болса" или "Шолпан". Да, "Шолпан"… Ведь песня была задумана исключительно как любовная, лирическая, ну, может быть, с какой-то долей пафоса, так сказать, нежного и чуть-чуть ироничного. А со словами - получилось нечто вроде очередной "трудовой колхозной". Так ее и воспринимают. А ведь я не изменил в мелодии ни одной ноты… Вы меня поняли? Пусть ваша "Мадонна" звучит в скрипичном исполнении как чистая святая молитва, и пусть никто не догадается, что пресловутая сеньора пытается вступить с ней в торговую сделку.
- Евгений Григорьевич! - воскликнул я. - Когда я играю свою вещь на скрипке, то абсолютно забываю, с какой целью заявилась в храм сеньора!
- Вот видите! Но постойте… Так вы, оказывается, не только балалаечник, но еще и скрипач! Это серьезно обнадеживает. Может быть, вы мне продемонстрируете свое искусство? В следующий понедельник приходите со скрипкой. Горю желанием услышать "Пред ликом Мадонны", то бишь "Лирическую песенку", в авторском исполнении.
- А кто мне будет аккомпанировать? - робко спросил я.
- Так вот же ваш клавир лежит передо мной. Я и проаккомпанирую. Уверяю вас, это будет чудный дуэт.
Вся следующая неделя у меня прошла, можно сказать, во фронтовом напряжении. К этому времени я расстался с Володей Щербаковым и снял уголок в ветхой избушке на 3-ей линии, у одной пожилой супружеской пары. Там был маленький чудесный садик с пряным ароматом задумчивых цветов. Тишина, спокойствие… Беседка с круглым деревянным столиком, две самодельные табуретки, которые смастерил молчаливый хозяин Иван Владимирович Ефремов… Обычно вторую половину дня (если не сидел в библиотеке) я проводил именно здесь. Сколько замечательных книг тут было прочитано! Сколько часов я отдавал скрипке, беспрерывно упражняясь в импровизациях на любимые мелодии и придумывая свои собственные, которые сходу хаотично записывал на нотной бумаге!
На этот раз я отбросил все побочные занятия. Сосредоточился на одной "Мадонне". Подумать только! Я ведь не просто буду ее играть перед Брусиловским, но еще и под его аккомпанемент! Нужно эту "Мадонну" филигранно отделать… И в течение недели, как только возвращался после университетских лекций, сразу же разворачивал старую мамину юбку, брал скрипку и шел с ней в беседку репетировать: безжалостно мучил свою "Мадонну", добиваясь сочности и непринужденности звучания. Любопытной была реакция моей хозяйки Ирины Акимовны, некогда жившей в деревне. В первый день она сказала:
- Наслышаться не могу. Такую красивую песню играешь - аж за сердце берет!
На второй день:
- Под такую песню и работать сподручней. Вон сколько фасоли перебрала…
А на третий день Ирина Акимовна взмолилась:
- Ну сыграй, Наумушка, что-нибудь другое… Ну хотя бы "Выйду я на реченьку"… А то долдонишь и долдонишь одно и то же. Нудит как-то… И как самому не надоест?
Признаться, мне уже и самому осточертела эта "Мадонна"… И, кроме того, я заметил, что к концу недели стал играть хуже. Я пренебрег общеизвестным правилом: нельзя беспрерывно "долдонить" одну и ту же вещь, время от времени надо переключаться на что-то другое, а потом уже со свежими силами и обновленными эмоциями возвращаться к репетируемому опусу. В противном случае ничего, кроме внутренней пустоты, не ощутишь…
Итак, в очередной понедельник я предстал перед Брусиловским в довольно необычном виде.
- Что это? - спросил композитор, подозрительно присматриваясь к моему большому матерчатому пакету, обвязанному шпагатом.
- Это скрипка, - растерянно ответил я. - Вы сказали, что хотите послушать "Мадонну" в авторском исполнении…
- Вы что - вместо футляра пользуетесь старой грязной тряпкой? И в таком виде разгуливаете по городу?
- Это не грязная тряпка, это юбка моей мамы.
- Юбка??? Вы храните скрипку не в футляре, а в маминой юбке? Да это же одесский анекдот!
- Евгений Григорьевич, в Алма-Ате футляры не продаются отдельно от скрипок. Не буду же я ради футляра покупать вторую скрипку…
У маэстро задвигались желваки, щеки его побагровели. Наконец, он с трудом выговорил:
- Всё! С сегодняшнего дня прекращается нумерация ваших чудачеств. Не буду вместо листка заводить тетрадь. Тут и гроссбух не поможет. Кроме того, я не обязан быть летописцем ваших клоунских замашек… Ну играйте же, играйте, если держите в руках скрипку!
Композитор сел передо мной на стул и приложил палец к носу. Я стоял со скрипкой в руках, не смея пошевелиться… Вероятно, со стороны я был похож на большой вопросительный знак. Дескать, почему же вы, Евгений Григорьевич, не открыли крышку рояля и не приготовили ноты - вы же в прошлый понедельник изволили намекнуть насчет "чудного дуэта"… Но вслух, разумеется, ничего не сказал - просто стоял и ждал.
- Что же вы стоите? Играйте! - приказал маэстро.
Ну что ж, придется играть соло… Я отчаянно взмахнул смычком и буквально ударил им по струне, отчего раздался отвратительный ржавый звук, от которого я остолбенел: ничего подобного прежде моя скрипка не издавала. Несколько секунд я простоял с вновь поднятым смычком, не решаясь вторично притронуться к струнам.
- Ну конечно, - спокойно сказал композитор. - Иначе и быть не могло. Форма зависит от содержания, а содержание - от формы. Именно так должна звучать скрипка, извлеченная из старой юбки. - Он поднялся со стула и хлопнул меня по плечу. - В общем, так, мой милейший. Обзаведитесь сначала хорошим футляром, а потом уж и демонстрируйте свое искусство!
Точка была поставлена. Исторический "чудный дуэт" не состоялся…