"Если мудрый подаст тебе яду..."
Актовый зал был битком набит... Люди стояли в проходах, сидели на подоконниках. Весть о встрече с Шолоховым разнеслась по всему городу, и "чужих", мне кажется, было больше, чем "своих". Молодой композитор Оскар Гейльфус привёл большую группу студентов из Консерватории. Среди пришедших оказались рабочие и инженеры различных предприятий, домохозяйки, случайные прохожие, увидевшие объявление, да мало ли кто... Я сидел в третьем или четвёртом ряду, всеми силами стараясь удержать соседнее место для Наташи. В зале стоял гул, народ волновался, Шолохов опаздывал...
Наконец, именитый гость появился, и гул почтительно утих. Бедная Наташа тут же была устранена, Шолохова подхватили чьи-то руки и провели на сцену. А на сцене стоял длинный стол, покрытый красным сукном, за ним сидели официальные лица - видимо, члены ректората и партийной организации. Наташа и Зоя стояли в проходе совершенно растерянные, не зная, куда приткнуться. Я поднялся с места и отчаянно замахал рукой - Наташа увидела и начала с трудом пробираться ко мне.
- Представляешь себе, кто сидит в первом ряду? - с возмущением сказала она, усаживаясь на отвоёванное мною место. - Бухгалтер!!! Вот нахал! Денег на вазу не дал, а пришёл и уселся рядом с Татьяной Владимировной и Ксенией Сергеевной!
Татьяна Владимировна Поссе, преподававшая историю русской литературы XIX века и в своё время лично общавшаяся с Толстым, Чеховым, Короленко, Горьким, была для нас высоким образцом духовности и интеллигентности. Забегая несколько вперёд, хочу сказать, что в середине вечера, шокированная поведением Шолохова, она поднялась и демонстративно стала выбираться из зала - за ней, пугливо озираясь, последовали Ксения Сергеевна Курова и, кажется, Нина Константиновна Макарова, читавшая нам историю русской критики. Я искал глазами других преподавателей - Жовтиса, Мадзигона, Рубинову - но то ли их не было, то ли они "спрятались".
А вечер начался довольно мирно. Кто-то из президиума произнёс приветственную речь в честь живого классика советской литературы и выразил надежду, что сегодняшняя встреча превратится в "интересный, глубокий и честный разговор" с аудиторией. Затем слово было предоставлено Шолохову. Говорил он не более пяти минут. Расшифровываю то, что наспех записано в моём блокноте:
- Ну чего же тянуть резину... Чем длиннее речь, тем больше в ней пустоты. И в литературе, кстати, тоже так. Иногда короткий рассказ весомей толстого романа. Об этом я уже говорил нашим братьям, казахским писателям: не торопитесь подражать "Тихому Дону". Я и на съезде это скажу... Вот вас сколько сегодня собралось... Это хорошо, когда все вместе. Но не забудьте о том, как порой необходимы тишина и одиночество - ведь надо же осмыслить прожитый день и, как красиво сказал Сабит Муканов, послушать музыку своей души. Советую вам избегать навязчивых собеседников, которые захотят полезть в вашу душу со своими излияниями - уж лучше пойте свои студенческие песни на дружеских застольях. Будьте бодрыми, не хнычьте, не плачьте. А коли уж заплакали, то пусть ваши слёзы будут плодородными, как семена. Вот ваши девушки заплакали, когда я их к себе не пустил - и чем это всё кончилось? Вы видите сами: я выступаю на вашем вечере... Вот это эффект, ничего не скажешь! А если хотите, чтобы я ещё что-то сказал, то спрашивайте. Можно, конечно, посылать записочки, если стесняетесь... А лучше устно: поднялся - и по-деловому выложил.
Итак, вечер начался довольно благодушно, ничто не предвещало скандала... Но он всё-таки произошёл, и для того, чтобы разобраться в его причине, мне придётся сделать ещё одно небольшое отступление.
В нашей студенческой среде постоянно вертелся некий сухопарый очкастый аспирантик, который писал диссертацию по марксистской эстетике. К какой кафедре он был прикреплён, теперь уже не вспомню, но скорей всего, думаю, к кафедре философии. Настырный и прилипчивый, он никому не давал покоя своими философскими декларациями о "неоспоримейшей истине" в эстетике, требуя, чтобы каждый студент изложил ему своё "эстетическое кредо": ему, видите ли, это нужно в качестве сборного материала для кандидатской диссертации, поскольку теорию необходимо проверять практикой - и прежде всего в среде студентов и преподавателей. Однажды он пристал ко мне прямо на улице:
- Вот ты композитор, да к тому же пишешь дипломную работу о проблеме искусства в романах Ильи Эренбурга. Надеюсь, ты не гегельянец, и, следовательно, твои мелодии являются отражением реальной жизни, а не божественного духа. Значит, ты чётко сформулировал своё эстетическое кредо, и если это не секрет, то я хотел бы узнать, в чём его суть.
- Когда я сочиняю, то не думаю ни о каком эстетическом кредо, - ответил я, тоскливо оглядываясь по сторонам и ища предлога, чтобы сбежать.
- Как?! Ты - приверженец бессознательного творческого процесса? Да это же идеализм чистейшей воды! Как же ты посмел взяться за дипломную работу об Эренбурге? Ведь он политик до мозга костей, борец за мир во всём мире!
|