"Если мудрый подаст тебе яду..."
Разумеется, Шолохов подчас действовал в пределах доступного, отдавая дань своему времени. Если в первой половине 30-х годов, рискуя жизнью, он писал Сталину горькие письма, в которых обличал перегибы периода коллективизации, то в 60-е уже давал повод для обвинений в беспринципности: мог миловаться-целоваться то с Хрущёвым, то с его могильщиком - Брежневым. А во время судебного процесса над Синявским и Даниэлем и вовсе вёл себя, мягко выражаясь, некрасиво, вызвав великий гнев Лидии Корнеевны Чуковской. Правда, первый из них, сочинивший в ссылке кощунственный опус "Прогулки с Пушкиным", оказался недостойным этого великого гнева. Но здесь уже возникает совершенно другая моральная проблема.
Ну а что касается нас, то мы постоянно забываем банальную истину: о горах судят по вершинам. Почему мы должны судить о Шолохове по его странным душевным перепадам и переходам, обусловленным конкретным временем? Почему мы в таких случаях забываем о главных моментах в его жизни, когда он возвышался над временем, приобретая историческое значение великого человека, который сказочно обогатил русскую литературу?
У меня никогда не хватало терпения дочитывать до конца различные "исследования", обличающие Шолохова в плагиате. Да ведь даже невооружённым глазом видно, что и "Донские рассказы", и "Поднятая целина", и лучшие главы романа "Они сражались за родину" написаны той же рукой, что и "Тихий Дон". Так нет - до сих пор наши любимые правдолюбцы пытаются взращивать те недобрые семена, которые были посеяны ещё в конце 20-х годов, когда появились первые две книги "Тихого Дона". Неловко вспоминать интервью Фазиля Искандера по телевидению. Симпатичная ведущая увещевала его: англичане, дескать, уже компьютерным способом доказали подлинность авторской рукописи "Тихого Дона", а тот упорно: нет, не может этого быть. Ну - с Фазиля Искандера спрос невелик: всё-таки художник, подверженный различным эмоциям... Но учёные-литературоведы! Они-то должны быть верны научной истине! Куда там... Придумываются шаловливые иезуитские приёмы, при помощи которых авторство Шолохова вроде и не отрицается, но в то же время подвергается сомнению. По этой части весьма искусно действует Бенедикт Сарнов. Как-то мне попалась одна его любопытная статья, где, сопоставляя творчество разных писателей, он никак не мог пройти мимо Шолохова. Так вот - всех, кого хотел, Сарнов назвал, а как дошёл до Шолохова, стал твердить, как заповедь: автор "Тихого Дона", автор "Тихого Дона", автор "Тихого Дона"... И ни разу не назвал имя писателя! Движение непрекращающейся интриги сработало на славу: пусть, мол, лопухи верят в авторство Шолохова, но мы-то с вами, дорогие интеллектуалы, зна-а-аем, кто подлинный автор великой эпопеи... Возможно, в моих записках ощущается пристрастное отношение к Шолохову. А я этого и не скрываю. Нити моего пристрастия тянутся к далёкому детству. ***
Июль 1941 года. Отечество в опасности - идёт второй месяц кровопролитной войны с фашистской Германией. Большую группу депортированных бессарабцев - евреев, молдаван, русских, греков, болгар - привезли на 31-й посёлок Акмолинского района Акмолинской области. Посёлок официально именовался "Интернациональный", поскольку до нашего прибытия здесь уже жили сосланные узбеки, таджики, туркмены, корейцы, поляки, а потом привезли ещё и чеченцев, ингушей, немцев...
Посёлок расположился в голой степи - ни дерева, ни кустика... После пышнолиственной Бессарабии это было настолько тягостно, что и передать невозможно... Я наугад раскрываю школьную хрестоматию для пятого класса, которую дал мне почитать мальчик-узбек Омар Нурдинов, сосед по клетушке в саманном бараке № 8, куда нас поселили. Читаю заголовок: "В лесу осенью". Ниже - имя неизвестного мне автора: М. А. Шолохов. Наверное, в свои десять лет я был ненормальным мальчишкой, потому что, читая книжки, никогда не пропускал в них описания природы... И вот в голой степи, выжженной зноем, я читаю:
"За Доном в лесу прижилась тихая, ласковая осень. С шелестом падали с тополей сухие листья. Кусты шиповника стояли, будто объятые пламенем, и красивые ягоды в редкой листве их пылали, как огненные язычки. Горький, всепобеждающий запах сопревшей дубовой коры заполнял лес. Ежевичник - густой и хваткий - опутывал землю; под сплетением ползучих ветвей его искусно прятались от солнца дымчато-сизые, зрелые кисти ежевики. На мёртвой траве, в тени до полудня лежала роса, блестела посеребрённая ею паутина. Только деловитое постукивание дятла, да ещё щебетанье дроздов-рябинников нарушало тишину".
Недочитав страницы, я вдруг заплакал. Мне так захотелось оказаться рядом с Пантелеем Прокофьевичем, который пришёл в этот умиротворяющий лес, чтобы набрать хвороста. Куда девались мои романтико-экзотические мечтания о Калифорнии и Аргентине, о Беринговом проливе и Гавайских островах! Коричневый вальдшнеп, который вырвался из-за куста и заставил вздрогнуть от неожиданности Пантелея Прокофьевича, оказался более таинственным и притягательным, нежели майн-ридовские бизоны и мустанги, сотрясавшие землю. Мне хотелось жадно вдыхать терпкий запах увядшей листвы и увидеть куст черноклёна, чьи раскидистые ветки "были распахнуты, как крылья взлетающей с земли сказочной птицы". В невыносимую жару казахстанской степи вдруг вторглись звуки и краски ранней донской осени и очистили мою детскую душу. Поистине: главный секрет самосохранения - умение ценить маленькие радости, которые нам выпадают в пору больших горестей - и тогда жизнь продолжается дальше, возникает редкостная энергетика.
|