"Если мудрый подаст тебе яду..."
Помню, когда появился в печати роман Бориса Можаева "Мужики и бабы", один московский булгаковед со злорадным торжеством сказал мне: - Ну - теперь хана "Поднятой целине" Шолохова. Теперь в школах эпоху коллективизации будут изучать по "Мужикам и бабам".
Прошло два десятилетия... И где они, эти "Мужики и бабы"? Нет, я не хочу сказать, что это был плохой роман. Наоборот. В своё время он восхитил меня гражданским мужеством автора, обнажившим скрытые пласты трагедии русской деревни, которая была разорена догматиками от социализма. Не скрою: был в моей жизни период, когда "Поднятая целина" отошла куда-то в сторону... Но вот миновал XX век, и "Поднятая целина" как-то тихо и незаметно вновь заняла своё законное место в моём читательском сознании. Что же произошло?
Дело здесь не только в разнице между двумя писательскими талантами. Дело даже не в разных мировоззрениях. Вся суть - в разных мироощущениях. У Шолохова проявляется мироощущение народного сказителя, отвечающего на удар судьбы ударом воинствующего оптимизма, благодаря которому народ не просто "выживает", а живёт с достоинством (отсюда - уникальный образ деда Щукаря - символ неистребимой живучести народа). У Можаева - яростный налёт на политику советской власти в период коллективизации, обнажение холодного себялюбия под маской пылких идейных лозунгов и... абсолютное неверие в возможность гармонии между индивидуальным сознанием отдельного человека и коллективным сознанием общества. Положительные персонажи Шолохова греют - вне зависимости от их поступков. У Можаева - они вызывают лишь сочувствие и сострадание; что само по себе тоже немало, но это уже другой подход к изображению человеческой личности.
Что же касается "налётов" на представителей власти, то у Шолохова это, пожалуй, более впечатляюще, чем у Можаева. Хотите знать, кто развалил могучую державу - СССР? Бросьте понапрасну трепать имена Никиты Сергеевича и Михаила Сергеевича, благодаря которым мы получили возможность свободно высказывать свои взгляды. А лучше перечитайте главу из "Поднятой целины", где партийные начальники исключают из своих рядов непутёвого, но стопроцентно честного коммуниста Макара Нагульнова и пытаются отобрать у него партбилет, который ему дороже собственной жизни. Несколько десятилетий спустя подобные начальники, приспосабливаясь к новой обстановке, повыбрасывали свои личные билеты, а один из них, известный режиссёр, всенародно сжёг его перед неисчислимым количеством телезрителей - и тем самым стал (почему бы и не погордиться?) родоначальником телевизионных шоу в постсоветские времена. Шолоховская глава воспринимается сегодня как экспозиция или предвестие будущего трагического финала первого в мире социалистического государства. А диагноз - единственный: самоедство. Теперь сделайте вывод: кто проявил большее мужество - Шолохов или Можаев? Первый писал в условиях жёсткой регламентации: это - можно, а это - нельзя. Второй писал, когда уже почти всё было можно...
Шолохов выступал перед нами в университете в полном соответствии со своими романами - свободный от фетиша и от холуйства. Он бил наповал по нашей зацикленности, по нашему преклонению перед господствующей "правильностью", по сковавшей нас цепи догматических представлений, цепи, которая состояла из множества маленьких звеньев. Хотя мы и смеялись над многими остроумными репликами писателя, но подлинной глубины его юмора так и не поняли, не заметили его органичности с лучшими комическими сценами "Поднятой целины". Мы слишком всё воспринимали "в лоб", потому что учились и росли не столько в среде мудрецов, сколько в атмосфере "мудрых решений" и "мудрых постановлений".
А ведь Шолохов, иронизируя над "женской литературой", на самом деле имел в виду высокоидейных рабынь, добровольно надевших на себя золотые уздечки (золотая узда - всё равно узда). Объявляя Маяковского "покойником", он выступил не столько против самого поэта, сколько против узости наших поэтических представлений об иных поэтических мирах. Уважая Эренбурга, Шолохов никак не мог быть поклонником его урбанистического стиля, поскольку этот стиль не совмещался с народной эстетикой (вот вам и "эстетическое кредо"!).
Напрашивается аналогия. Например, Павел Васильев называл Александра Вертинского "волчьей сытью". Это было абсолютно несправедливо по отношению к изящным салонным песенкам знаменитого певца и артиста, но это было точное обозначение несовместимости двух стилей: Мы ещё Некрасова знавали,
Мы ещё "Калинушку" певали...
Правильно! Если Павел Васильев был бы поклонником Александра Вертинского, то никогда не стал бы Павлом Васильевым. Если Шолохов восхитился бы в молодости романом Эренбурга "Хулио Хуренито", то никогда не написал бы "Тихого Дона". Вспышки румянца на наших лицах во время встречи с писателем были показателем нашей инфантильности, нашей отсталости от новых проблем, выдвинутых эпохой "оттепели".
|