|
И.Дунаевский, Л.Райнль. Почтовый роман. Н.Шафер. Конец сказки
Как уже было сказано, в прекращении переписки виноваты оба, но основная часть вины невольно ложится на Людмилу: у нее не хватило мужества сменить амплуа, войти в роль уже д р у г о й женщины, она цеплялась за прошлое, не сумела перестроить сознание и, обрушивая на композитора упрек за упреком, убивала переписку. Вот образец одного из таких черных "убивающих" писем (от 25-го апреля 1950 г.): вначале Людмила пишет о будущем бессмертии Дунаевского и напоминает, что она сама - "маленький человечек" (унижение паче гордости); потом начинает яриться и, давая выход накопившейся боли, заявляет, что если бы она жила при других условиях, то тоже проявила бы себя; затем просит (вернее, почти требует), чтобы композитор поселил ее в Москве или Подмосковье; далее начинаются длинные выразительные жалобы на бытовые и семейные невзгоды, которые заканчиваются удивительно бестактной фразой: "Вам многого не понять потому, что это нужно испытать на собственной шкуре".
Дунаевский первое время обижался, но не сердился: он жалел Людмилу. "Что же с Вами судьба проделывает?" - горестно спрашивал он. И действительно, у Людмилы было основание не верить в изначальное добро мира: два неудачных замужества, бесконечные болезни детей, безрадостный труд на заводе и на огороде, постоянная нищета в доме, инфантильная доверчивость к жулику, который под видом жениха проник в ее нищий дом и ограбил - забрал последние деньги... Если бы Дунаевский мог предположить, что беспрерывная чехарда неудач закончится страшным пожаром, который уничтожит все ее имущество - без остатка - и при этом погибнет мать! Но композитор не дожил до этого дня... А между тем, чтобы Людмила ожила - как оживает земля после зимней стужи - потребовалась именно такая трагическая встряска...
Все созданное Дунаевским лучится искренней любовью к человеку, потому что и сам он был добр, щедр, бескорыстен. Но не будем, однако, его идеализировать: драматическая судьба Людмилы во многом обусловлена его с т и х и й н ы м эгоизмом, которого он наверняка не осознавал. Этот стихийный эгоизм проявлялся в том, что композитор долгое время держал молодую женщину на привязи, не давая ей устроить свою личную жизнь. "Слушайте, Людмила! - писал он ей. - Принимайте ухаживание Вашего 50-летнего с "гаком" парня, кружите ему голову, но только не выходите за него замуж. Вообще не выходите замуж! Это ведь не гарантия счастья. Любите, увлекайтесь, будьте счастливы в чувствах и всегда немножко любите... меня. Я у Вас должен быть чем-то вроде дрожжей для вкусного теста".
Он писал ей письма, после которых бедная женщина не могла сомкнуть глаз и не была в состоянии общаться с другими мужчинами: никто из них не мог заменить Дунаевского ни по уму, ни по душевному богатству. А композитор порой играл с ней, как кошка с мышкой: обрушит на нее шквал чувств, намекнет на возможность физического сближения и - как только Людмила загорится ответным чувством - сразу же дает отбой.
Обнаружилась червоточина неискренности... В этом отношении характерно его письмо от 12 марта 1949 г. - может быть, самое увертливое. Взбудоражив Людмилу, Дунаевский спешит откреститься от своих слов. С нарочитым цинизмом (так не свойственным ему!) резво хвастается, что ему удобно лавировать между двумя женами, так как именно при таких обстоятельствах он свободен от них обеих, и, следовательно, никто не посмеет посягнуть на его независимость. Недрогнувшей рукой пишет, что слова "Я люблю Вас! Не смейте мне отвечать взаимностью!" он якобы произнес от имени их д р у ж б ы. Выходит, что мужчина призывал женщину к безответной... дружбе? В отличие от безответной любви, это уже что-то новое...
В другой раз, спровоцировав очередное нежное письмо Людмилы, Дунаевский снова незамедлительно пробуждает ее от приятного сна: "Но в своем захвате Вас, захвате человечески простом, но могущим быть жестоким, я не хочу и никогда не хотел той, другой любви, где сердца и тела сливаются уже в других помыслах, в других влечениях и в другой взаимозависимости".
Что можно сказать по этому поводу? "Я не хочу" - чистая правда. "Никогда не хотел" - абсолютная неправда. А в целом - полуправда, которая, как известно, опаснее всякой лжи. Переписка перед читателем. И ему несложно в этом убедиться.
...И тут я ловлю себя на мысли, что читатель уже давно негодует. Что же это получается? В предисловии ему внушается мысль, что переписка И.О. Дунаевского и Л.С. Райнль представляет собой кодекс человеческой нравственности, а в послесловии наши герои выглядят далеко не идеальными. Разительное противоречие!
На самом деле никакого противоречия нет: в предисловии шла речь о том, что породило переписку, в послесловии - о том, что ее погубило. Но читатель ошибется, если решит, что преданность обернулась предательством.
Вспомним банальнейшую истину: о горах судят по вершинам. Почтовый роман Дунаевского и Райнль настолько прекрасен зовом сердец и душевной близостью героев, настолько наступателен и активен в защите личностного начала в человеке, настолько озарен пафосом всепрощения, что никак не хочется верить в безысходный "конец сказки". "Благословенна любовь платоническая - начало всякой истинной любви", - изрек Илья Философ2. Какую бы дань ни отдавали Дунаевский и Райнль общечеловеческим слабостям, их почтовый роман - в главном! - утверждает не только эстетику, но и этику человеческого поведения.
Взаимовлияние наших героев было трогательным даже в мелочах. Хорошо зная русскую грамматику, Людмила тем не менее подражает Дунаевскому в различных вольностях - например, пишет через дефис слова с частицами "бы" и "же" (в данной публикации соблюдены современные грамматические нормы). Мало того, она перехватывает у своего кумира союз "но" с красочным многоточием и присваивает себе его любимую фразу "Меняю перо". А Дунаевский, начиная с ранних писем, подчас имитирует ее игру в "безмятежность" и, перенимая стиль недомолвок, детализирует пустяки.
Но то была игра. Важно иное. Постоянно разделяя (пусть лишь умом и сердцем) трудности Людмилы, композитор получал подлинные уроки сурового реализма, несовместимого с его прежними представлениями о советской действительности. "Я уже не могу сочинять такие радужные песни, как прежде", - говорил он Д.М. Персону.
Если "забыть" о грустной концовке, то почтовый роман композитора и женщины-инженера звучит как выразительный музыкальный дуэт. Пусть он иногда прерывается - его молчание напоминает молчание природы. Но когда "музыка" возобновляется, она поражает раскованностью и нарядностью чувств, неисчерпаемой нежностью и готовностью к самопожертвованию:
ДУНАЕВСКИЙ. "Я должен Вам сказать, что по отношению к Вам я, кажется, собрал в себе всю верность и постоянство, которое я обычно давал людям только по частям".
ЛЮДМИЛА. "Но мне до сих пор удивительно то, что Судьба свела наши дороги вместе и что Вы стали так близки и дороги мне. Понимаете ли Вы это, чувствуете ли всю глубину этого? Мне не хочется бросаться словами, но мне кажется, что я могла бы пожертвовать для Вас жизнью".
Пожертвовать жизнью! Это не декларация, не поза. И это не экзальтированный взрыв чувств женщины по отношению к мужчине. Это - восторженное осознание своего долга перед творцом музыкальной планеты, перед композитором-спасителем, который озарил серую жизнь солнечным светом и подарил Надежду.
С другой стороны, это - неслыханный триумфальный успех самого композитора. По крайней мере, другого аналогичного случая в истории советской музыки я не знаю.
|