|
И.Дунаевский, Л.Райнль. Почтовый роман. Переписка И.О.Дунаевского и Л.С.Райнль. 1949 год.
Я бы сейчас мог многое рассказать о себе, о своей жизни, о которой, как Вы справедливо пишете, я совсем мало Вам рассказывал. Но это будет, обязательно будет! А сейчас мне хочется сказать о Вас, ибо я начал именно с этого.
Вы никогда не сможете представить себе, как я удивлен, как скорблю я о том, что Вы не смогли создать себе жизнь, достойную Вас. Эта моя мысль проходила через многие письма к Вам. Я знаю, что Вы не сможете дать мне ответа на мою глубокую скорбь. Есть много вокруг драм и человеческих бед и несчастий. Есть много вокруг неосуществленных мечтаний и трагических разочарований. Но, оценивая Вас как человека, я не могу примириться с тем, что жизнь одолела Вас, а не Вы - жизнь. Что значит жажда жизни и любви, о которой Вы пишете? В чем она у Вас проявилась? К каким выспренним высотам эта жажда привела Вашу талантливую, красивую душу? Должны же Вы в конце концов предстать перед судом своих собственных воззрений! И пусть я жестоко и больно коснусь Ваших незаживающих ран, но я должен задать Вам эти вопросы хотя бы для того, чтобы Вы в Ваши 32 года поняли, что жажда жизни и любви - это не простые и шаловливые слова, а созидание; полет человека, а не парение!
Я тоже мог за свои 49 лет говорить неоднократно о жажде жизни и любви. Я эту жажду претворял в реальные факты, делал много хороших и дурных поступков; имея много денег, вкушал, что называется, от древа добра и зла, любил по полчаса и по десять лет, дружил, обладал, сам отдавался, завоевывал, играл Бетховена почти продажным женщинам, чтобы проследить, как это на них действует, лепил себе кумиров из ничтожеств и проходил мимо [подлинных] кумиров из опасения, что они - ничтожества!
Но, упиваясь радостью, плача от горя, стыдясь себя за мимолетные похоти, проклиная себя за боль и муки, доставляемые другим, я держал всегда свою генеральную линию жизни в полной целости и неприкосновенности. Этой жизни я не искал в случайностях, а создавал ее закономерно силой и глубиной реальных чувств, а не кажущихся привидений. И если в жизни моей случились драматические нескладности, давящие на меня по сию пору, то виной этому не пресловутая жажда жизни и любви.
Я заговорил все-таки о себе, для того чтобы мне легче было довести до Вас свою мысль.
А Вы? Вы пытались себе создать жизнь (вернее, реальное бытие) на основе тех случайностей и призраков, к которым влекла Вас Ваша жажда. В этом Ваша страшная ошибка, от которой Вы должны себя решительно впредь предостеречь! Я говорю это, потому что мне чудится каким-то двадцать шестым чувством, что Вы склонны снова пустить Вашу жажду на волю стихий. Что единственно Вы приобрели огромной ценой? Счастье матери! Но как оно у Вас болезненно, это счастье, в вечных страхах за жизнь родного маленького существа! Вы не смогли, не сумели, обладая огромным моральным и человеческим превосходством, приобрести себе ни друга, ни мужа для себя, ни отца для Ваших детей! Вы уничтожили Вашу юность, молодость и теперь выколачиваете тяжелым трудом средства для существования, в то время как Ваши призраки-негодяи канули куда-то, предоставив Вам расплачиваться за все! Как рано Вам приходится сдавать в архив воспоминаний то, что могло бы еще жить и трепетать явью и полнокровной реальностью! Я никогда еще так сурово не осуждал Вас и никогда еще мне так не хотелось, чтобы Вы нашли свое счастье в жизни! Как Вы его заслужили! И как Вы не сумели его поймать! Людмила! Простите меня за мою горячность! Вы очень хорошая! И не винить Вас мне хочется, а помочь Вам обрести свое достоинство и не швыряться больше собою. И если бы я умел молиться, я помолился бы за Вас, за Ваше здоровье, за здоровье Ваших близких людей, за Вашу любовь, за любовь к Вам, за Ваше счастье, за Ваши успехи, за Ваше благополучие, за нашу неувядаемую дружбу и радость взаимного общения, за... Вашу жажду жизни и любви (но в моем понимании)!
Сейчас прямо подстать кончить лозунгами: "Да здравствует..!" и т. д. Опять Вы скажете, что я кончаю шуткой. Но это же хорошо!
Я крепко, несчетное число раз целую Вас. (Я сошел с ума! Что сказала бы княгиня Марья Алексеевна!) Я нежно, нежно целую Вашу душу! Ваш И. Д.
Приемник у Вас скоро будет. Я просто ждал, пока Правительство снизит цены! И, видите, дождался! Ура! Людмила! Я Вас люблю! Не смейте мне отвечать взаимностью!
P. S. Я перечитал свое письмо. Я чувствую, что не на все ответил. Поэтому буду Вам писать скоро еще, не дожидаясь Вашего ответа на это письмо.
Мне очень не терпится знать, раскрытие какой тайны от меня Вы откладываете до лета? И почему эта тайна является причиной моих частых упреков и, как Вы пишете, моего великого гнева?
Вообще Вы ужасный человек, и я начинаю убеждаться, что люблю Вас и ценю только потому, что не имею никакого представления о подлинной свирепости Вашей натуры. Что? Съели? Ваш И. Д. Пришлите мне, пожалуйста, Ваше хорошее фото.
2.IV.1949. Москва. Мой милый, дорогой друг! Что же Вы замолкли? Или что-нибудь случилось? Или Вы снова погружены в свои тяжелые и многообразные дела? Или Вы снова что-то "сотворили" с собой и боитесь выдать себя каким-нибудь неосторожным словом? Или Вы сердитесь на меня за мое последнее письмо? Я часто передумываю, не причинил ли я Вам какой-нибудь боли своими назойливыми рассуждениями и философствованием. Но я всегда не ошибался, доверчиво полагаясь на Ваше прощение, ибо мои письма к Вам всегда были искренними, идущими от глубин моего сознания и нежных чувств к Вам, от ласкового бережения Вашей чудесной и светлой души. Нет! Вы не можете на меня сердиться! Почему жe Вы умолкли? Мне не хватает Ваших писем. Вы об этом забыли? Что с Вами? Ваш И. Д.
8/IV-49 г. Мой нежный друг! Вообще не следовало бы в таком настроении, как у меня сейчас, писать Вам, но, во-первых, я не знаю, когда оно пройдет у меня, а во-вторых, принимайте меня такою, какая я есть, - не все же Вам читать о приятных вещах!
Я сержусь на Вас за только что полученное письмо, а не за то, которое Вы имеет в виду. О! То письмо я получила поздно вечером, вернувшись домой усталой и продрогшей после двухнедельной командировки из Свердловска. Я читала его, задумываясь почти над каждой фразой, около двух часов и потом почти до утра проворочалась в постели, не в силах уснуть. Это возбуждение длилось у меня еще примерно около недели, и в это время я несколько раз начинала писать Вам и, не окончив, бросала (хотелось бы Вам получить одно из этих неоконченных писем?). [...]
Ваши фразы: "Я Вас люблю. Не смейте мне отвечать взаимностью!" - диаметрально противоположны друг другу. Разве не естественно для любящего человека ждать взаимности и желать ее? Правда, в своих письмах Вы не раз говорили о своей дружеской любви ко мне, даже спрашивали как-то, думаю ли я так же о Вас. В последнем же письме прозвучала новая нота: Вы запрещаете мне отвечать взаимностью. Это - противоестественно. Может быть, я понимаю Вас, но мне хочется, чтобы Вы сами разъяснили мне этот парадокс. Я же обещаю не говорить Вам о своей любви до тех пор, пока Вы сами не будете меня просить об этом!
Я сержусь на Вас за Ваше предположение о том, что я что-то "сотворила" с собой и боюсь выдать себя неосторожным словом. Ваше двадцать шестое чувство Вас на этот раз обманывает: пока Вы, невидимый, со мной, я надежно защищена от всех случайностей и призраков, защищена нашей дружбой, хотя ей, кажется, уже тесно в рамках этих понятий. И уж, конечно, если бы даже что-либо и случилось, я бы не стала бояться выдать себя, а, наоборот, чистосердечно Вам во всем призналась. Так что меня глубоко обижает это Ваше мнение обо мне.
Я вообще начинаю бояться, что Вы, готовый даже молиться о моем благополучии и счастье, можете невольно причинить мне сильную боль. Так мне подсказывает мое просто шестое чувство.
За ноты благодарю, но... тоже сержусь. Этим Вы от меня не отделаетесь, мой дорогой. Большинство из присланных нот я давно имею, это не штука - прислать то, что имеется в продаже. Мне нужно много больше, в частности - партитуру "Вольного ветра"! Неужели за два года нельзя было подготовить большее? Вы писали как-то, что отдали кое-что переписать для меня? (Вашей "Песне о любви" страшно рада, она чудесна, и мне давно уже хотелось иметь ее.)
|