|
И.Дунаевский, Л.Райнль. Почтовый роман. Переписка И.О.Дунаевского и Л.С.Райнль. 1949 год.
Вот что я должна была сказать Вам в первую очередь!
Кроме того, письмо это не было написано в срок еще по следующим причинам: скоро уже будет месяц, как мы сидим дома почти в полной темноте. Высоковольтную линию, от которой мы освещались, отключили, а от завода напряжение в сети так падает, что у нас только тускло светят волоски лампочек. Затем у меня произошло несчастье: сломался передний зуб, и это было мне неприятно по многим причинам. И потому, что портило мою далеко не блестящую внешность, и потому, что вызвало много совершенно непредвиденных, выбивших меня из колеи расходов и поездок к протезисту в Свердловск.
В это же время произошли еще очень важные, особенно для меня, события. К нам на завод приехали одна за другой две комиссии по вопросам работы нашего завода и качества выпускаемой продукции. Первый раз приехала инженер-исследователь . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 48 Я была с ней знакома, но близко мы не сталкивались, а тут пришлось очень много времени провести вместе. Приехала она настроенная против меня, а уезжая, сказала: "Я увожу о Вас самое хорошее впечатление". Таким образом, я завоевала себе нового друга, видного работника в министерстве, где она, как я узнала позже, высказала это свое хорошее мнение обо мне и как о работнике, и как о человеке. В период ее пребывания я познакомилась с новым работником нашего завода - . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Этот человек, по виду старик (хотя ему всего 53 года), вызвал мое участие и симпатию своим почти полным одиночеством. Он трагически потерял всю свою семью и теперь живет в чужой семье, которая его не понимает и ценит только как источник для выколачивания денег. Так появился у меня новый и преданный друг.
После праздников приехал новый ревизор - крупный научный работник в области слюдяной изоляции - . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Когда я впервые его увидела, меня поразили его глаза - столько в них было ума и проницательности. Он как будто бы видел меня насквозь и читал мои мысли. Позже я убедилась в его громадной силе воли, железной логике ума, общей образованности и культурности. Мы стали с ним друзьями через 2-3 дня знакомства, и он сказал мне, что его хорошее мнение обо мне было подготовлено в Москве - , а здесь - . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Так появились у меня три новых "старых" друга, все три - евреи . . . . . . . . . . . . . . . . . . . очень удивлялся этому и говорил, что чувствует себя в моем обществе так же легко и свободно, как если бы он знал меня лет двадцать; [он также сказал, что] говорит [мне] откровенно о таких вещах, о которых он не сказал бы знакомому даже с 20-летним стажем. Он оказал большое влияние на меня и заставил решить свою судьбу. Он сказал, что в его силах и влиянии устроить мой перевод в Хотьково прямо сейчас, но он бы мне советовал уйти не слабой, а сильной. Тогда меня будут больше ценить как специалиста, да и я в этой борьбе укреплю свои силы и знания. А он верит в эту возможность и говорит, что редко ошибался в людях. Назвал меня "вундеркиндом" и обещал свою помощь в работе и в завоевании авторитета. Он заставил меня выбрать [борьбу], рассказав предварительно яркий эпизод из подобной борьбы в своей жизни. И он делом подтвердил свою дружбу и готовность помочь мне: заставил немедленно сделать необходимый ремонт в квартире, обеспечил за мной, как за преподавателем, группу начальников цехов и ИТР, взялся помочь получить подъемные, на которые я уже махнула рукой, и многое другое. В его присутствии я чувствовала себя так же свободно, как если бы разговаривала сама с собой. Поэтому я не могла не рассказать ему о Вас. А при прощании (мы с . . . . . . . . . . . . . . . . . . . проводили его на поезд) он не постеснялся расцеловать меня так же крепко, как и . . . . . . . . . . . . . . . . . . . И.... я, конечно, немножко увлеклась им, как Вы изволили справедливо заметить.
Прошло два дня как он уехал, и я полна энергией и желанием работать по-новому.
Благословите меня, друг мой, на эту борьбу и помогите мне своими советами и участием. Больше всего меня беспокоит то, что мне придется еще больше времени быть на заводе, а я необходима и дома. Надо решить, как лучше это устроить, и тогда я буду сильнее. И когда Вы говорите о "тихости и покорности", то Вы ошибаетесь. Я мятежна и не боюсь борьбы, но, конечно, у меня достаточно ума, чтобы осознать, что систему не изменить и не переделать.
Пишите мне, мой хороший, свои нужные мне письма. Будьте счастливы и пожелайте мне того же. Сегодня я уже богаче, чем была вчера. Ваша Л.
Т е л е г р а м м а 2.XII.1949 г. Субботу третьего девятнадцать пятнадцать слушайте Москву первой программе. Очень на Вас сердит. Дунаевский
5.ХII.1949 г. Дорогая Людмила! Ваше письмо очень долго брело ко мне. Сейчас я думаю о том, что Вы неверно могли истолковать слова моей телеграммы, что я на Вас сердит. Ведь Вы, отправив письмо 29 ноября, вправе были предположить, что в момент подачи телеграммы, т. е. 2.XII, Ваше письмо должно было бы уже быть у меня. На самом деле я письмо Ваше получил только вчера, и, значит, мои слова о сердитости относились только к Вашему непозволительно длительному молчанию.
Если Вы хорошенько подумаете, то придете к убеждению, что никакие разочарования не могли иметь место в нашей встрече. Я давно был готов увидеть и принять Вас такой, какая Вы предстанете реально предо мной. Я давно был готов к тому, что той Людмилы, за которой я романтически ездил куда-то далеко в Москве, - ее уже давно нет. Я это видел по письмам. И я не юноша, чтобы упрямо утверждать в своем представлении те или иные выдуманные образы. Я готов скорее признать, что Вы разочарованы и мною, и моим приемом. Но то, что Вы увидели, это и есть моя "нормальная" жизнь, лишающая меня часто возможности быть таким, каким мне хочется. К моему большому сожалению, к моей боли, я не мог этого изменить даже ради Вашего приезда. А я ведь прекрасно знаю, чем он был для Вас. Вы говорите о проводах, поцелуях, о внешних выражениях человеческого отношения. Но... я играл Вам свою музыку, я переворачивал свои страницы души для Вас, и не кажется ли Вам, что это крепче и глубже поцелуев, которые просто не шли на ум. Я не думал о. поцелуе, потому что при встречах с Вами я думал о Вас, прислушивался к тому тихому голосу, который меня поразил и который отозвался в моей душе странной смесью глубокого сострадания и дружеской нежности. Нет! Я понял, что письма так мало, в сущности, дают представление о реальном человеке. Вы - очень хорошая и очень несчастная! Таково было мое впечатление, которое я поверил Вам в своем письме.
В нашей переписке наши души представали друг перед другом обнаженными. Это их сближало, роднило. Отсутствие всяких реальных обстоятельств позволяло легко и свободно парить этим душам. Когда же мы увидели друг друга, когда все стало таким простым и обыкновенным, что приходилось стесняться что-то сказать или что-то сделать, тогда я понял, как далеки наши подлинные жизни со всеми их частностями, интересами, взглядами, наклонностями и т. д. Это все очень естественно, и вместе с тем это глубоко угнетало меня в продолжении всего Вашего пребывания.
Я прочитал Ваше письмо. Оно меня порадовало тем, что новая приобретенная дружба и внимание, которое Вам было оказано, окрылили Вас, наполнили новыми силами и энергией к свершению новых и важных дел. Пожалуй, такие чувства рождает только любовь. И если она снова пришла в Вашу душу, то можно только радоваться. Я не понимаю многого, о чем Вы пишете. От меня далека жизнь Вашего завода с ее спецификой. Я не понимаю, почему только с приездом этих людей Вы могли занять на заводе подобающее Вам место, улучшить Вашу материальную обстановку. Я не понимаю, кто мешал Вам развернуть в полную силу свои дарования и свою работу. Я не понял, почему только с приездом NN Вы произвели ремонт в квартире и обзавелись группой учащихся из начальников цехов и т. д. Все это для меня неясно. Но мне ясно одно: в былые годы Вы ставили меня перед фактом своих страшных разочарований в людях, которые вызывали Вашу любовь и которым Вы отдавали свое сердце и тело. Вы описывали мне уже закончившиеся, свершенные и невозвратимые события. Сейчас Вы изменили такому методу информации. Сейчас Вы посвящаете меня в процесс зарождения новых чувств, новой дружбы, а может быть, и новой любви. Это хорошо, и поскольку это так, мне хочется пожелать Вам только одного: строже и внимательнее присматриваться к людям, способным задеть Ваши струны сердца. Страшны не те люди, мимо которых мы равнодушно проходим. Страшны те, в ком мы потенциально чувствуем силы и способность перевернуть наши души, сделать сегодняшний день непохожим на вчерашний. Страшны они потому, что эти силы их могут быть благословенны и могут в конце концов быть проклятыми за тот огромный вред, который они нам в состоянии причинить. Разобраться в этом, понять вовремя ход этих чарующих сил и должно быть Вашей задачей, если Вы действительно стали сегодня богаче, чем вчера.
|