|
И.Дунаевский, Л.Райнль. Почтовый роман. Переписка И.О.Дунаевского и Л.С.Райнль. 1948 год.
Стpаницы: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 |
[Арамиль] 24/VIII-48 г. Дорогой Исаак Осипович! Я себя сегодня чувствую так, как будто бы проснулась после длительного тяжелого сна, во время которого мне и приснились все мои злоключения. И пробудившая меня музыка была музыкой Ваших мелодий. Вот уже третий день как эти мелодии настойчиво будят меня, звучат как наяву, так и во мне. Я, как птица, стараюсь поднять и расправить свои крылья, чтобы взлететь к солнцу и... вдруг вижу, что они у меня помяты и надломлены, что тяжелый сон был действительностью и мне нужно еще время, чтобы оправиться, насколько возможно, от житейских бурь. А мелодии Ваши звучат гимном солнцу и жизни и пробуждают меня к новой борьбе со стихиями, подают надежду победить их.
Я уверена, что Вы поймете мои ощущения и переживания; потому-то я и называю Вас другом, что перед Вами мне всегда хочется открыть все тайники своей души.
Уже без прежней боли я перечла Ваше последнее письмо (письмо, которым Вы меня так глубоко ранили) и еще раз убедилась в силе Вашей логики и анализа. Во всем почти Вы правы, Ваши выводы, правда, беспощадные для меня, помогли мне лучше разобраться в себе самой. Одним только словом нанесли Вы мне пощечину незаслуженно - никогда я не была и не буду пошлой и вообще органически не перевариваю пошлость. Ну, к этому разговору когда-нибудь еще вернемся, сейчас могу только сказать, что, следуя Вашему мудрому совету, взялась за ум и самоанализ. О результатах напишу позже, когда сама буду уверена в них. Но все же не покидает меня уверенность в том, что шестое чувство - интуиция - меня не обмануло.
Итак, наша встреча в Москве опять не состоялась, и не по моей вине. Я почти радуюсь этому, так как мне было бы слишком тяжело встретиться тогда с Вами. В Москву мы приехали в 6 ч. вечера 27-го июня, в воскресенье, а в 23 сорок уже ехали дальше. После устройства всех дорожных дел, около 9 ч. вечера, с бьющимся сердцем, я набрала в телефонной будке номер Вашей квартиры, но ответа не получила. Через 15 минут пробовала вторично дозвониться, но с тем же результатом. И несмотря на то, что я с облегчением вздохнула, мне стало почему-то грустно...
Да, почти два месяца прошло с тех пор - а как незаметно пролетело время! Я так занята и увлечена своей новой работой, что не успеваю даже передохнуть, домашние дела забросила, только удивляюсь, как быстро летят дни. Даже в сосновом бору была всего два раза. Такое забвение - лучшее лекарство для больной души.
Перед Вами виновата только в том, что так давно не пишу, и Вы, вероятно, бог знает что обо мне думаете. Но это только потому, что на обстоятельное письмо не хватает времени, а так, лишь бы отписаться, я не могу и не хочу. И тем не менее придется ограничиться на этот раз "вышеизложенным", так как "нижеподписавшаяся" принуждена оторваться от письма для исполнения своих прямых обязанностей - вызывают на завод. Отложить письмо "в долгий ящик" - это значит, возможно, совсем не отправить его, то есть продолжать в Ваших глазах оставаться не тем, что я есть на самом деле. А мне еще хочется попенять Вам за то, что Вы до сих пор не послали мне ничего из своих нот. А я ощущаю почти физический голод по Вашей музыке.
Пишите мне по адресу: Свердловская обл., Арамиль, п/я 12, мне. Желаю Вам здоровья, счастья и радости. Л.
Москва, 31 августа 1948 г. Дорогая Людмила! Ваше письмо вернуло мне веру в Вас, которую я было начал терять. Вы даже не могли предполагать о тех переживаниях, которые я испытывал в связи с Вашим долгим молчанием. Ведь Вы исчезли, не указав в последнем письме адреса. Таким образом, мне казалось, что я снова Вас потерял. Надолго ли? Быть может, навсегда?
В письме к одной милой девушке из Одесского университета я, описывая роль и характер моей корреспонденции с разными людьми, писал, что была у меня замечательная знакомая, с которой меня связывала многолетняя дружба в письмах. Я писал, что я потерял этого человека, не зная даже хорошо причину этой потери, и что нет больше у меня желанных писем.
Так с большой грустью я оплакивал исчезновение "смеющейся Людмилы". Что я сделал ей? Обидел? Оскорбил?
И я перестал уже ждать Ваших писем. Чувство большой человеческой горечи я сменил на "все равно" и запрятал глубоко-глубоко затаенную надежду, что Вы снова дадите о себе знать когда-нибудь. Но спрятал эту надежду так, чтобы она жила, не волнуя меня, не мешая мне жить и думать. Так я с Вами попрощался и хотел уже как-нибудь в свободный часок собрать Ваши письма и связать их в пачку как "законченное дело о жизни, дружбе и странном конце хороших взаимоотношений двух рабов божьих, имярек ".
Но вот Вы и появились с... Востока. Я подумал сейчас о том, что сказал бы, читая эти строки, Ваш близкий, любящий и любимый человек, например, муж? Имел ли бы он право ревновать Вас? Ведь прочитав начало моего письма, каждый, естественно, может подумать, что между нами есть "минимум любовь". А ведь на самом деле ни о каких романических отношениях нет и речи. Но то, что так своеобразно заставляет нас обоих беседовать на сокровенном языке дружбы вот уже столько лет, та чудесная атмосфера необходимости в этих беседах, то светлое воспоминание радости Ваших первых писем и всего того, что подгоняло мое "любопытство" к Вам, - это все такое необычное, такое, мне кажется, неповторимое, что вполне понятна та горечь предполагаемой потери всего этого, о которой я пишу в начале письма.
Ревновать к этому, пожалуй, по-человечески и стоит, потому что я могу всякому желать такой "загадочной" и вместе с тем такой ясной дружбы. Я всегда верил, что мои письма были для Вас источником радости и оптимизма. Я думаю, что и Вы поверите мне, если я скажу, что потеря Ваших писем способна глубоко подорвать мою веру в людей.
Ваш образ не мешает и не мешал мне любить, увлекаться и жить как хочется. Я не "крутил" с Вами романа по переписке, я не ревновал Вас. Наши жизни идут параллельно, не мешая друг другу. И все-таки эти пересечения наших путей, эти иногда нечастые письма всегда создавали такое ощущение, что есть в моей жизни "НЕКТО и НЕЧТО", о чем хочешь - не хочешь, а думаешь, чего хочешь - не хочешь, а ждешь. И это "нечто", такое радостное, такое нужное, всегда было покрыто в душе облачком грустной ласки и нежной благодарности. Вот, пожалуй, я на этом закончу свое затянувшееся вступление, сам испугавшись, как бы не случилось, что, развивая мысли о своих ощущениях, я и впрямь могу доказать, что можно и следует ревновать к такому "нечто".
Теперь я страшно выпучиваю глаза, становлюсь в грозную позу и начинаю на Вас орать:
"Как, негодная?! Вы после жестокого молчания позволяете себе в письме дразнить мое любопытство всякими неясностями и намеками? Почему Вы не описали мне просто и ясно, как прожили это время? В чем заключается Ваше пробуждение от тяжелого сна? Куда девался этот сон? Как Вы живете? Как и где работаете? Кто с Вами? Что с Вами?"
Я, конечно, несказанно радуюсь, что в Вашем письме прозвучала прежняя Людмила. Но Вы, вероятно, слишком высокого мнения о моих способностях видеть все на расстоянии. Конечно, я могу себе представить, как хорош сосновый бор на Урале. Я могу себе представить также, что новая работа может захватить и что ради нее можно забросить и "домашние дела". Но все же Ваше письмо требует серьезных комментариев, и я думаю, что Вы не замедлите их мне дослать. А все-таки нехорошо, что Вы мне написали так поздно. Мне обидно как другу. Что-то Вы не всегда справляетесь хорошо с этим понятием.
Если верно то, что Вы пишете, то я рад, что мой "жестокий анализ" помог Вам, и еще больше радуюсь, что Вы этот метод собираетесь взять на вооружение в своей жизни. Ой, что-то слабо верится и что-то не очень меня убеждает радость, разлитая по Вашему письму. Вы - буйный человек, а таким людям анализ не свойствен. Бог с ним, с анализом. Будьте искренни главным образом с самой собой, тогда появится и анализ. Он придет сам в самой привычке честно и прямо с собой разговаривать. Я Вас не собирался преднамеренно оскорблять, обвиняя в пошлости. Я Вас слишком хорошо чувствую, чтобы считать пошлой. Но Вы сами виноваты, что стали на этот путь, бесконечно терзая и себя и другого, и свое и чужое чувство. Я не знаю точно, отошло ли все это в прошлое вместе с Вашим пробуждением. Если отошло, то тем лучше. Но знайте, что самый лучший, самый светлый человек опошляется, если он летает ниже своих возможностей и если в этом низком полете он кричит: "Как мне хорошо!" А оказывается, что он сам себя обманывает, врет сам себе. И это есть пошлость. Вам, Людмила, доступны хорошие и тонкие душевные выси. Я это твердо знаю и верю в это! Вот почему я и назвал пошлостью ненужное и несвойственное Вам житейское барахтанье, которое оказалось для Вас столь мучительным и угрожающим. В Вас, Людмила, есть подлинная и вместе с тем ясная и простая поэзия. Вы должны в жизни, как бы сказать, жить стихами. Поэтому и подпускать к себе Вы должны людей только таких, которые это понимают и о которых можно петь той хорошей молодостью, на которую Вы способны и теперь, судя по Вашему последнему письму. Крылья у Вас целы! Целы! Пригладьте немного помятые перья и пойте во весь голос во славу жизни и неиссякаемой красоты!
Стpаницы: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 |
|