И.Дунаевский, Л.Райнль. Почтовый роман.

Переписка И.О.Дунаевского и Л.С.Райнль. 1948 год.

Вот, Людмила, какие дела! Я не буду расстраивать Вас дальше своими настроениями. Есть и радостное в жизни, да о нем писать не хочется. Кстати, несмотря на постановление Сталинского комитета об оперетте "Вольный ветер", правительство мне премии не дало. Пять минут продолжалось мое огорчение, уступив место философскому взгляду на вещи. Причин такого неожиданного финала я по-настоящему не знаю, да и выяснить их почти невозможно. Догадываться, конечно, можно. Самое смешное, что 19-го меня поздравлял с премией сам председатель Комитета искусств, газеты уже забрали мое фото, и вдруг... Ну, неважно! Пусть печалятся нищие творческим духом. Я не для премии работаю. Пока голова на плечах, я не унываю. Успех "Вольного ветра" огромен. Разве это не премия?

В следующем письме расскажу про съезд композиторов.[...]

Засим желаю Вам всего лучшего, здоровья, всяческих радостей. Целую Вас крепко, сержусь на Вас, но всегда люблю Вас и Ваши письма, которые буду ждать с нетерпением.

Умоляю поскорее написать! Не держите писем в кармане! Некрасиво!

Ваш И. Д.

P. S. Уже свернув письмо и положив его в конверт, я, перед тем как запечатать его, решил прочитать снова Ваше письмо. Я почувствовал, что Вы не совсем виноваты, а главное, что в своем ответе, увлекшись переживаниями, опустил то, очевидно, очень серьезное, что грозило Вашей жизни. Я почувствовал, что несправедлив к Вам: может быть, то очень важное, что Вы пережили, вынудило Вас избежать свидания со мной. Я не осуждаю Вас, потому что я очень Вас люблю, люблю все Ваше, люблю давно и как-то странно устойчиво. С тех давних лет, когда Вы впервые улыбнулись мне Вашим чудесным первым письмом. С тех давних лет, когда я так романтично разыскивал Вас. И это живет, живет. Странно, ведь я люблю и любил женщину, близкую мне, дорогую и сейчас. Но почему я так бываю одинок и мне не хочется делить ни с кем своего одиночества? Почему сегодня я так дорого бы отдал за свидание с Вами, моим фантастическим другом? Может быть, Вы боялись вспугнуть реальностью мир наших "волшебных" отношений?

Пойду и напьюсь! Во имя Вашей жизни, Вашего счастья. Мне грустно

12.V.48 г.

Уважаемый Исаак Осипович!

Я - мать Людмилы. У нас в семье большое горе - Людмила в больнице, у нее мастит, температура высокая и самочувствие неважное. Позавчера была у нее и отнесла Ваше письмо. Она просила написать Вам, что задержит ответ не по своей вине, что она больна и напишет тогда, когда ей станет легче. И что она будет рада получать от Вас письма.

Я не написала Вам сразу потому, что теперь все заботы, внучата легли на меня и, главное, беспокойство за здоровье Милы.

[...] Ваши песни, Исаак Осипович, вошли в быт нашего сада. День начинаем с песни-гимна "Широка страна моя родная". Наши бодрые зарядки кончаются "Песенкой Роберта", а на прогулках в саду звучат еще много Ваших прекрасных, солнечных песен.

Уважающая Вас М. Головина.

Москва, 16 мая 1948 г.

Людмила, дорогая, что с Вами? Это ни на что не похоже! И все потому, что Вы не докладываете мне о Ваших действиях, живете совершенно отбившись от рук. Я просто ахнул от тревоги и боялся распечатывать конверт, написанный рукой Вашей мамы. Разве можно так пугать? Я подумал, что Вас уже нет в живых, моей смеющейся Людмилы. Я совершенно растерялся. Судите сами, несчастная, сколь дорого мне Ваше существование и благополучие и насколько Вы околдовали меня, что одна мысль о несчастье или катастрофе с Вами могла привести меня в ужас.

Что у Вас? Я немного понимаю в медицине, но мастит - это воспаление грудных желез, бывающее у кормящих женщин... Вы - кормящая женщина? Когда Вы родили, от кого, кого? Как постыдно осознавать, что так называемый друг не считает нужным сообщать об очень важном, что случается в его жизни. Должно быть, что при всей "пространственной" нежности, какую Вы ко мне питаете, Вы все же не испытываете ко мне доверия - одного из основных компонентов дружбы. Я Вас буду хлестать до тех пор, пока Вы не поймете, в чем истина отношений. Вы, оказывается, порядочная тупица. Возможно, что у Вас сейчас подымается температура. Я даже злорадствую, потому что Вы о моей температуре совсем не думаете. Я теперь не верю ни на грош всем Вашим уверениям в дружбе. И не смейте мне о ней больше говорить. Обращайтесь ко мне, пожалуйста, официально и извольте немедленно написать, как Ваше самочувствие. Вы не подумайте, что я в любую минуту прощу Вас. Только Ваши большие и чуткие поступки могут вернуть Вам мое, увы, потерянное отношение и прощение. Вот как я с Вами буду поступать. И в качестве иллюстрации моей суровости я посылаю Вам мой новейший, несколько кокетливый портрет.

Если у Вас есть любящий и любимый человек, пусть он ревнует Вас, как Отелло.

В этом письме я Вас целовать не буду - Вы не заслужили моей ласки.

С совершенным почтением, милостивая государыня.

И. Дунаевский

26/V-48 г.

Дорогой Исаак Осипович!

Как я виновата перед Вами: уже третий день я дома и еще ни одной строчки не написала Вам! Но сегодня я встала с постели в какой-то необъяснимой тревоге, возможно, потому, что видела Вас во сне, и сон этот был нехорошим, и сразу же сажусь за письмо. Но как объять необъятное? Как словами передать все мысли, чувства, то, что так волнует и с чем хотелось бы поделиться именно с Вами, мой дорогой друг! Тем более, что я для этого не имею ни нужного времени, ни уединения.

Ну что ж, начну с фактов, а потом попытаюсь объяснить их. Во-первых, сегодня исполняется два месяца моему младшему сыну Сергею, во-вторых, я бесконечно рада, что опасность для меня миновала и дело не дошло до операции, в-третьих, передо мной лежат два письма: отца моего ребенка и Ваше, и я отвечаю Вам первому. И прежде чем оторваться второй раз от этого письма, я должна заранее извиниться за его бессвязность. Мне еще хочется сказать Вам, что Вы всегда ошибались, приписывая мне какие-то необыкновенные качества: я самый обыкновенный человек и иногда поступаю даже хуже обыкновенных людей, как Вы убедитесь, прочитав это письмо до конца. И не подумайте, что я рисуюсь - мне самой горько это сознавать.

Итак, мне нужно рассказать Вам, хоть вкратце, о моей жизни за последние годы, о переломе жизни, который состарил меня лет на десять. Подумайте только, два года тому назад я была веселой и беззаботной, как птица! На Перекопе, где началась моя производственная работа, я сразу же попала в компанию молодежи, милых и интеллигентных людей. В моей памяти навсегда запечатлелась такая картина. От поселка до завода расстояние немного больше километра. Для пешеходов сделана асфальтовая дорожка, прямая, как стрела, по которой троим в ряд идти уже тесно. С одной стороны эта дорожка окаймлена густыми зарослями каких-то чудесных розовых кустов и белой акации, одуряюще пахнущей во время своего цветения. И вот, представьте себе, по этой дорожке за 20 минут до начала работы быстро вальсирует пара в направлении завода под аккомпанемент собственного пения! А после работы смеху и шуток было еще больше. Были счастливы и резвились, как дети. И вот случилось так, что из Симферополя к нам приехал монтажник для установки стационарного киноаппарата в нашем клубе. Я на него не обращала внимания, несмотря на то, что жили мы рядом, до тех пор, пока он не очаровал одну из моих приятельниц, ленинградку по рождению и воспитанию. Эту женщину я не особенно любила, но всегда отдавала должное ее уму, воспитанию и очень любила с ней разговаривать на любые темы, так как она оказалась замечательно интересным собеседником. Так вот, в течение нескольких дней мне пришлось слышать от нее самые восторженные отзывы о ее новом знакомом, о его уме и тактичности. Так как с ее мнениями я всегда считалась, это меня заинтересовало. И вот, сама не знаю как, против моего желания, начался молниеносный роман. Как будто дурманом меня опоил, что я наконец поверила в его красивую и страстную любовь. Но главное - это дети. Он сумел их так расположить к себе, что они в нем души не чаяли, как и моя мама (первое время). Я поверила, что он будет для них настоящим отцом, лучшим, чем их родной отец. И несмотря на то, что я никогда не могла ответить утвердительно на его вопрос - люблю ли я его хоть немного - несмотря на то, что многое в нем было противоположно моим представлениям о мужском идеале и вызывало во мне какое-то органическое отвращение, я поверила и удивилась его необыкновенной любви. Я думала, что из чувства благодарности может вырасти чувство ответной любви. И как же я ошибалась! Когда дурман несколько рассеялся, меня стали утомлять и раздражать его чувство и нежность. При ближайшем знакомстве меня стали шокировать некоторые дефекты его воспитания. Правда, я думала, что постепенно все перемелется. Но тут моей вере в него был нанесен первый сокрушительный удар, нужно отдать справедливость, им же самим. Что он был когда-то женат и имеет ребенка, я знала давно от него, но он вдруг сознался, что до самого последнего момента жил вместе с женой, с которой решил, правда, расстаться, так как она была неверна ему, но которую все-таки бросил только тогда, когда полюбил меня. После этого признания, когда он плакал у моих ног, все сомнение, недоверие и отвращение к нему всколыхнулось во мне с новой силой. И я стала так обращаться с ним, разрешать себе такие поступки, что мне теперь стыдно о них вспомнить. И все это было каким-то испытанием силы его чувства, и так как он переносил самые безобразные мои поступки и не оскорблялся ими (вернее, не показывал, как он оскорблен), вызывало еще большее отвращение во мне. Он терял мое уважение и в то же время поражал силой своего чувства, какой-то собачьей преданностью. Из Перекопа, где не было подходящей для него работы, он по моему совету переехал в Саки, откуда непрерывно звал меня к себе. Я же в это время серьезно подумывала о том, чтобы навсегда разорвать с ним всякие отношения. Но дети уже научились звать его отцом и очень любили его, это и решило мои сомнения. В Саках началась та же история. И то, что он безропотно переносил от меня все оскорбления, в то время как другой мужчина давно бы бросил меня или прибил, только вредило ему. Но он вздыхал и говорил, что в будущем надеется заслужить мою любовь. И очень хотел ребенка, который должен был крепче связать нас, как он думал. Я же категорически отказывалась иметь ребенка, чем обижала его еще больше. Эта жизнь продолжалась года полтора, пока я невольно не оскорбила его так ужасно, что он сделался больным от ревности. Вскоре я, не зная того, забеременела, и тогда я всевозможными путями пыталась добиться законного аборта (незаконного я боялась, а обратиться нелегально к врачу не могла, так как не могла собрать достаточной суммы). Он был очень обижен моим нежеланием иметь от него ребенка и категорически протестовал против этого. Эту беременность я переносила очень тяжело: к физическим недомоганиям присоединились все ухудшающиеся отношения между нами. Нужно Вам сказать, что у меня сейчас нервы негодные, у мамы не лучше, а у него - еще хуже. Как он ревновал к Вашим письмам! И однажды даже унизился до того, что спросил, от кого я получаю письма, так действующие на меня (а помню, что когда я читала одно из Ваших писем, - он в это время смотрел на меня, и я почувствовала на своих щеках проступивший румянец).

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter