И.Дунаевский, Л.Райнль. Почтовый роман.

Переписка И.О.Дунаевского и Л.С.Райнль. 1947 год.

Я бесконечно рад, что Ваш сын поправляется. Ведь я - отец и понимаю это. Я вообще ужасно рад всякой Вашей радости. Это не слова! Это глубокая правда. Я хочу, чтобы Вам было хорошо. И сейчас я ни минутки не хочу задерживать письма, чтобы Вы поняли, как дорого мне общение с Вами. И сейчас я не отвечу Вам ни на какие Ваши просьбы описать свою личную жизнь. Я это сделаю с удовольствием. Но мне для этого потребовалось бы время, "нагуливание" (как Вы пишете) аппетита. А я не хочу задерживать моего привета Вам, моей радости по поводу Вас и всего, что с Вами.

Посторонний человек может принять такие слова за любовь. А ведь мы с Вами бесполые, платонические корреспонденты. Любовь? Гм! Черт побери, как это называется! Может быть, я хочу, чтобы Вы были полностью увлечены мной? Может быть, я хочу, чтобы Вы светились великолепными ощущениями "транспространственного" общения со мной? Вы понимаете, Людмила, о чем я говорю? Я искренне и правдиво хочу, чтобы Вы взлетели из мрака и отчаяния. Это не игра в чувства. Это - опора для будущих взлетов и жизненных побед! Это - опора для Вашей измученной души. Вы - чудесная! В каждом слове Вашем я чувствую превосходного человека. И я протягиваю Вам на расстоянии все, что заключено в моем существе и отдаю Вам на распоряжение. Я хочу, чтобы Вы хотели жить и любить. Скажите: может быть, я пишу глупости? Может быть, Вас будет тяготить подобная терапия? Но именно призвание друга я понимаю как способствование жизни, как некоторый эликсир, впрыскиваемый нежной и заботливой рукой.

В Вашем письме Вы отказались назвать меня другом. Значит, Вы так поняли мое письмо? Значит, Вы струсили и отступили? Ведь Ваше последнее письмо и холоднее и абстрактнее предыдущих. Вы прошли мимо моей трепетной горячности, хотя в Вашем письме есть много замечательного. Но оно от Вас, а не от нас. Вы не ответили на мои мысли, чувства и строчки, хотя хвалитесь, что выучиваете на память мои письма. И мне жаль, что мои чувства остаются не поднятыми Вами. Жаль не потому, что Вы можете не принять меня, а потому, что, мне кажется, именно в этом состоит та особая наша взаимность, которая составляет радость ни с кем не делимого, можно сказать, тайного общения наших душ. Что именно в этом общении и есть то особое ожидание чего-то замечательного, что составляет самый потайной и самый неведомый уголок твоей жизни. Все! Все, все я сказал. Ничего не желаю больше говорить.

Но я хочу, чтобы Вы дорого ценили свою душу и свою любовь. И хочу научить Вас сильно любить. И хочу, чтобы в каждой Вашей реально осязаемой привязанности к человекам была доля нашей нереальной, но глубочайшей близости. Поняли? И чтобы эта близость Вас оберегала, вдохновляла и... спасала от несчастий. И кто знает?

Вы несколько лет тому назад ушли от меня, забыли наши письма и... потерпели фиаско. В тяжелую пору Вашей жизни мы нашли друг друга. И кто знает?.. Может быть, эти письма будут Вас нужны в Вашей жизни.

Людмила! Я сейчас немного взнервлен, и оттого, может быть, и письмо мое несколько возбужденное и сумбурное. Я обещаю больше не писать Вам в подобном стиле. Но я сказал Вам то, что хотел, и могу теперь к этому больше не возвращаться, а в дальнейшем писать о многих чрезвычайно интересных вещах, которые Вами, надеюсь, будут приняты с удовольствием.

За похвалы моей музыке - благодарю. О "Вольном ветре" - отдельно. О песнях - отдельно. То, что Вы любите мою музыку - доставляет мне большую радость. Но "Вольный ветер" - это успех особого рода, и я Вам о нем скажу в особом письме.

Мой сын уже большой! Художник! Ему 15,5 лет²⁰. Но жизнь моя сложна и мучительна. В 1945 году - 15 января - у меня родился второй сын от другой, моей фактической жены²¹.

Зовут его Максим²². По-латыни maximus значит самый большой. И это действительно одно из самых больших и самых мучительных моих переживаний. [...]

Все это несколько поуспокоилось, но... все это страшно неустроено, раздвоено.

Я Вам напишу об этом подробно и особо.

Я нежно целую Вас и оберегаю во всех моих думах о Вас, которые уже становятся моим бытием.

Думаете ли Вы так же обо мне?

Ваш любящий друг и фантаст

И. Д.

P. S. Письмо было мной перечитано на следующий день. Оно не было отправлено. Мне показалось, что это письмо уклонилось от пути наших взаимоотношений. Я еще раз прочитал Ваше письмо. Я понял, что я не должен отправлять такое письмо. Но... отправляю. В этом - дружба.

1/XII-47 г.

8/XI 1-47 г.

Милый друг, получи я Ваше письмо десять лет тому назад, и переписка оборвалась бы: Вы бы меня спугнули. Сейчас же я не убегаю и даже отвечаю на Ваше письмо, несмотря на то, что уши и щеки у меня до сих пор горят. Изменяю своему обыкновению и пишу Вам сразу же, под горячую руку.

Я чувствую себя глубоко виноватой перед Вами, в чем - не спрашивайте, напишу когда-нибудь позже, только не сейчас. Сейчас же мысли так разбегаются, что я лучше буду писать по порядку затронутых Вами вопросов.

Первым долгом - у меня к Вам большая просьба на будущее, я надеюсь, я почти уверена, что Вы ее исполните: никогда и ни в чем не идти против моих желаний. Хорошо?

Посылаю Вам в этом письме свое фото, самое "свеженькое". Посылаю, хоть и считаю его неудачным - не потому, что здешний фотограф меня изуродовал, а потому, что эта карточка (не пойму чем) мало похожа на оригинал. Отчасти я довольна тем, что Вы забыли черты моего лица в юности: Вам не бросится в глаза перемена, происшедшая в моей внешности за эти годы. Знаете, внешне я переменилась сразу же после замужества и узнала это только по фотокарточкам: у меня как-то посерьезнели и погрустнели глаза, в них появилось какое-то скорбное выражение как предчувствие будущих страданий, несмотря на то, что я была счастлива. Раньше же я могла улыбаться и смеяться зачастую без всякого повода - просто потому, что на душе хорошо и ясно.

Мне кажется, Исаак Осипович, что Вы не совсем верно представляете себе мой разрыв с мужем, если называете его фиаско: мой бывший муж не женат до сих пор, несмотря на то, что он умен и интересен. Ему уже больше так не любить, как он любил меня. Разлад начался с его невозможной, ничем не обоснованной и глубоко меня оскорбляющей ревности. Это было просто болезнью: он ревновал меня к прошлому, к будущему, к грустной песенке, даже к вещам. Постепенно этот моральный садизм принял невозможные размеры. Но я знаю, что и до сих пор какое-то чувство ко мне у него сохранилось. И если бы я смогла его простить и поверить в перемену его характера, все было бы иначе. Но я этого никогда не смогу сделать, можете догадываться, сколько мне пришлось пережить, перенести от него.

И если бы наша с Вами переписка не прекращалась, многое могло быть иначе. Я верю в то, что в трудную минуту Вы бы меня поддержали, и я, не чувствуя себя такой одинокой, не наделала бы глупостей, которые трудно поправить теперь.

Ну вот, сгоряча оказалось писать легче. Стоило только отложить письмо до следующего раза, и ответ затянулся бы на неопределенное время. Сегодня решила перебороть себя и написать письмо непременно. Должна Вам сознаться, что Вы смутили меня, и чем более я вдумываюсь в Ваше письмо, тем менее его понимаю. И еще скажу, что эта наша "транспространственная" близость, с одной стороны, волнует меня, доставляя какое-то неведомое наслаждение, а с другой - мучает сознанием какой-то своей греховности, как тайный порок. Ну вот, выговорила то, что думаю и я, теперь писать уже легче. А сказать Вам то, что я думаю, даже самое затаенное, я должна была обязательно: не только потому, что считаю Вас своим другом, но еще и потому, чтобы Вы не писали мне письма "по заказу" - интересные, благовоспитанные и пропущенные Вашей собственной цензурой; чтобы в письмах были Ваши истинные мысли и думы, и чтобы Вы знали, что со мной можно говорить не только как с девочкой, но и как с товарищем (а в дружбе я больше всего ценю товарищество). Чтобы ту мысль или мнение, которые Вы могли сообщить своему другу-мужчине, Вы могли бы так же просто сказать другу-женщине. А я чувствую, что доросла до этого "звания", и если раньше благоговела перед вами, как перед старшим и знаменитостью, то теперь могу прямо посмотреть в глаза, как человеку. Вот этими "атавизмами" девической застенчивости можно объяснить то, что в моих письмах Вы не находите ответа на свои мысли и чувства. Да к тому же не в моих привычках распинаться о чувствах.

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter