И.Дунаевский, Л.Райнль. Почтовый роман.

Переписка И.О.Дунаевского и Л.С.Райнль. 1947 год.

Судьбе все-таки было угодно, чтобы мы снова нашли друг друга [...]

Я сейчас ничего больше не хочу Вам писать. Есть много тем, есть много, о чем хочется Вам сказать. Я буду счастлив получать Ваши письма и обещаю, что самой большой радостью будет для меня отвечать на них.

Напишите мне о себе немедленно. Если не напишете, я ничего Вам больше о себе не скажу. [...] Ну, как? Не заинтриговал?

Крепко жму Вашу руку и желаю счастья.

Ваш И. Дунаевский

Где Ваша мама?

Саки, 3/ХI-47 г.

Мой дорогой друг!

С невыразимым волнением прочла я Ваше чудесное письмо. Ваши теплые дружеские слова принесли мне какое-то моральное облегчение, даже посветлело (и потеплело) вокруг. Благодарю Вас от всей души за это письмо, строчки которого навсегда запечатлелись в моем сердце, благодарю за участие, которого я никогда не забуду.

Исаак Осипович, так много хотелось бы рассказать Вам, но какое-то душевное отупение и усталость сковывают все желания. Постараюсь хоть вкратце посвятить Вас в свою жизнь.

Уже два месяца как мой сынишка (7-ми лет) лежит, не вставая, в постели. У него воспалительный процесс левого тазобедренного сустава, болезнь очень тяжелая и затяжная. Долгое время подозревали костный туберкулез, и он не получал никакого лечения, за исключением того усиленного питания, которое я могла ему предоставить. Но какой аппетит может быть у ребенка при высокой температуре! Он очень ослаб за это время. Сейчас, когда диагноз установлен, мне удалось даже достать очень редкое и дорогое лекарство для него - пенициллин - и дня через два должны начать лечение. Я очень надеюсь на это лекарство и многого жду от него.

Постараюсь ответить хоть на часть Ваших вопросов.

Война застала меня в тульской области¹⁶.

Спустя два месяца после начала войны у меня родилась дочь - Татьяна - и я окончательно порвала всякие отношения с мужем. Он оказался нехорошим человеком, но так как я его любила первой и, возможно, единственной любовью, то чувство это исчезло не сразу, а вытравливалось постепенно и очень мучительно. Подумайте, все пять лет (с 40-го по 45-й год) мы жили в одном доме, работали в одной школе! Он ничем мне не помогал, мне было очень тяжело и морально, и материально, и если бы не мама, Ухаживавшая за детьми и бывшая вообще моим верным помощником, мне не вынести бы этих ужасных лет войны. Сейчас я с удивлением вспоминаю эту жизнь. Кроме работы в школе, я занималась тяжелым физическим трудом - вручную обрабатывала и огораживала огород в 0,15 га, кормивший нас, пилила, колола дрова, таская их из лесу на себе, и еще многое другое. И при этом голод. Помню одну ужасную весну, когда из продуктов ничего не было, и при такой тяжелой физической работе приходилось питаться буквально пойлом: сваренной на воде крапивой, забеленной немного молоком, без хлеба.

Там же, вскоре после окончания войны, я узнала о потере своего верного и близкого друга, друга детства, к которому питала огромное уважение и братскую любовь, но который относился ко мне иначе. Узнав о моем разрыве с мужем, он раскрыл свое сердце и мечтал о встрече со мной после войны. Я привыкла думать о нем как о будущем моем спутнике жизни... Тем ужаснее было для меня известие о его нелепой гибели накануне окончания войны. Остальные друзья тоже растерялись за время войны. И вот я вынесла эти годы, не согнув головы, сохранив живыми мать и детей, а из имущества - одно только пианино, да и то, возможно, только потому, что оно находилось в Москве.

После окончания войны сердобольные соседи начали делать попытки через подрастающих детей помирить нас с мужем. С огромным трудом мне удалось уволиться с работы (глубокой осенью), и я попала в Москву, где мне предложили большой выбор мест для работы. После пяти лет этого ужаса я мечтала о глухом местечке, где было бы тепло, сытно и меньше всяких житейских забот. Таким образом, я и попала в Крым на Перекопский химзавод, сначала в качестве рядового инженера, а потом и ответственного работника. Полтора года я действительно отдохнула душой в небольшом кругу милый людей. О дальнейшем периоде своей жизни я расскажу Вам как-нибудь позже, сейчас не могу. Скажу только вкратце, что меня потянуло к культурной жизни - так я попала в Саки, небольшой курортный городок возле Евпатории. Этот курорт славится своими грязями и работает круглый год, поэтому цены на продукты здесь тоже "курортные", гораздо выше перекопских. Боюсь, что в болезни сына косвенным образом виновна я сама, так как, по объяснению врача, внутренняя инфекция нашла благоприятное поле для своего развития в организме ребенка, ослабшем от однообразной, малокалорийной пищи. Как я пеняю на себя за то, что уехала из Перекопа! Скорее бы выздоравливал сынишка, а уж весной мы куда-нибудь двинемся. Предстоящая зима меня страшит еще своим холодом: жилища солнечного Крыма выстроены из ракушечника и плохо охраняют тепло, а ветры здесь ужасные. Я уже сейчас мерзну: с утра до вечера на работе, а с вечера до утра дома. Утром так холодно, что не хочется вылезать из-под одеяла; так хочется иногда полежать бездумно несколько дней дома, но этой роскоши я не могу себе позволить. Мама моя тоже работает - в детском саду музыкальным работником - и даже сочинила на старости лет несколько детских песенок.

Так вот, стойко выдержав всю тяжесть войны, я здесь почувствовала себя усталой и физически, и душевно, одинокой и, не смейтесь, старой. Не знаю, скоро ли я оправлюсь от этого настроения, но сейчас мне так хочется забыться от всех житейских мелочей, так хочется плакать, что даже за это письмо я с трудом заставила себя приняться, хотя знаю, что Вы его ждете и что с еще большим нетерпением я буду ждать ответное письмо. Мне хочется, чтобы отношения между нами излучали радость. Вы эту радость мне даете, а я не могу ответить тем же, это очень больно.

Ну вот, излилась хоть немного и, наверное, испортила настроение Вам. Вы ведь привыкли к моим жизнерадостным письмам, Вам неприятно будет получение этого письма, а оно необходимо, поэтому спешу его окончить (как и первое мое письмо Вам, помните?) и отослать поскорее, чтобы потом не передумать.

Исаак Осипович, все, что Вы пишите о себе, мне очень интересно и дорого, верьте, я ценю Вашу откровенность. О Вашем печальном периоде, если не хотите - не пишите, я поняла Вас. Но одну вещь для меня Вы должны сделать: я жажду Вашей музыки и прошу Вас выслать мне все, что возможно иметь в фортепианном изложении. И еще небольшая просьба, хотя мне и совестно писать о ней: вложите в эту посылочку несколько спиралек для электроплитки на 220 вольт и немного белого стрептоцида (лекарство для Юрика) - здесь даже этого достать нельзя!

Благодарю Вас за добрые пожелания, боюсь, что они невыполнимы. Ах, если бы Вы отыскали меня хоть на полгода раньше, многое могло бы не случиться! Ваше же молчание я сочла за нежелание продолжать дальнейшее знакомство.

Позвольте и Вам пожелать такого счастья, какого Вы заслуживаете.

Людмила

Москва, 12/XI-47 г.

Дорогая Людмила! Я ездил на несколько дней в Ленинград по делам постановки моей новой оперетты "Вольный ветер"¹⁷, поэтому немножечко опаздываю с ответом на Ваше письмо. Я его внимательно, очень внимательно прочитал. Да, Вы правы - оно меня очень расстроило и взволновало. Я никогда не был согласен с ходячей формулой, что жалость - плохое чувство, унижающее того, кого жалеют. Это не так. Я никогда бы не помыслил унизить Вас какой-либо стороной моих чувств и мыслей к Вам, но сознаюсь, что чувство огромной жалости к Вам овладело мной. Мне больно и жалко, что человек, такой хороший, пылкий и радостный, каким Вас готовила юность для будущей жизни, обязательно должен попасть именно в житейскую пакость, выбираясь из которой он должен познать всю горечь человеческих обид, несчастий и разочарований. Ну что ж! Как говорят французы: c'est la vie!¹⁸

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter