Наум Шафер
Книги и работы
 Книги и работы << И.Дунаевский, Л.Райнль. Почтовый роман. << ...
И.Дунаевский, Л.Райнль. Почтовый роман.

И.Дунаевский, Л.Райнль. Почтовый роман.

Переписка И.О.Дунаевского и Л.С.Райнль. 1947 год.


[Следующая]
Стpаницы: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 |

[Москва, июль 1947 г.]

Тов. Барбаш!

Не откажите в любезности сообщить мне, где находится в настоящее время Людмила Головина (Райнль) и ее адрес. Я буду чрезвычайно Вам благодарен и прошу извинить за беспокойство.

И.Дунаевский


[Саки, 3 октября 1947 г.]

Милый Исаак Осипович!

Как луч света, пробившийся с неба из-за черных туч, кругом обложивших его, и ожививший на мгновенье все вокруг, так и несколько Ваших строк, адресованных не мне, но выражающих желание найти мой след, осветили на миг мне душу.

Как это все-таки странно: в тяжелый для себя момент я вспоминаю и думаю о Вас, и Вы сейчас же откликаетесь письмом. Дело в том, что у меня уже длительное время и очень тяжело болен сынишка. Вчера я решила немного рассеяться, пошла в кино смотреть "Весну", привлеченная Вашим именем на афише15. В результате вспоминала и много думала о Вас. А утром - Ваше письмо, пересланное мне К.В. Барбаш.

Исаак Осипович, у меня хватило бы духу дожидаться Вашего письма, если бы не серьезное опасение за то, что это письмо, будучи посланным на старый адрес, не дойдет до меня.

Пользуюсь случаем поблагодарить Вас за тот светлый след, что Вы оставили в моей жизни. Всегда Ваш друг

Л. Райнль

3/Х-47г.


Москва, 22/Х-1947 г.

Милая, хорошая Людмила! Как я рад, что нашел Вас что могу Вам снова писать. Так получилось, что я прозевал Вас, ибо Вы дали мне для свидания такой короткий срок, что ни повидать Вас, ни дать Вам знать о своей радости я не мог. Я помню, что меня несколько дней не было в ЦДКЖД (объявление концерта Ансамбля с моей фамилией не означает моего участия в нем), и, прочитав Ваше письмо, я уже не мог броситься по Вашим следам. Да и жизнь тогда, помню, какая-то была сумбурная, полная забот и переживаний. Одним словом, письмо Ваше повисло, застыло, очутилось в моем ящике, куда долго не заглядывал. Были годы тяжелого раздумья, душевного одиночества, обиды и разочарований, когда никому не писал, не отвечал. Не хотелось... По сравнению с моим ленинградским периодом все как-то осело на одну ступень, жизнь в творчестве, в обществе приобретала новую окраску, исчезло кипение, задор, когда я находился в переписке и общении со всей страной. Меня многие забыли, а может быть, и потеряли мой след. Война и здесь внесла свои опустошения. Мой почтовый ящик большей частью наполнялся газетами и журналами, а не письмами моих далеких и близких, знакомых и незнакомых друзей. Вы - чуткая, хорошая душа. Я никогда не переставал думать о Вас таким образом, когда мысль бродила по жизни. Может быть, именно поэтому не стоит долго останавливаться на большом, но печальном периоде моей жизни. Скажу только, что я не изменился, ничто во мне не изменилось. Но... "делателям погоды" в сфере муз[ыкального] творчества понадобились кое-какие изменения в расстановке сил. Вот и все, собственно говоря. Захотите - расскажу подробнее. Надеюсь, что мы с Вами продолжим теперь и наше знакомство, и нашу светлую переписку. Так вот, вылезши из этого периода и сохранив нетронутой свою творческую гордость и честь, а заодно, конечно, и человеческое достоинство (высший дар!), я, по окончании крупной и напряженной работы над моей опереттой "Вольный ветер", почувствовал потребность в ответе на многие письма, лежавшие у меня по два-три года. Несколько вечеров я потратил на пересмотр залежавшейся корреспонденции, многое уничтожил за устарелостью, оставил 10-15 писем, на которые захотелось ответить. И вдруг... натыкаюсь на Ваше письмо. Почти с безнадежностью я написал и Стельмах и Барбаш (мало что могло произойти за эти годы!) и уехал отдыхать в Хосту (Сочи). Приехал вчера, и - Ваше письмецо, которого я совсем не ожидал. Вот теперь спешу ответить, спешу так, как спешат писать только своим возлюбленным. (Я надеюсь, что Вы меня правильно поймете и не обидетесь.) Спешу и потому и, если хотите, главным образом потому, что грустью и горечью веет и от Вашего старого письма, и от нового. Я ведь ничего не знаю. Вы пишете о тяжелой болезни Вашего сына и больше о себе не хотите ничего писать. Где Вы, почему Вы, что Вы, кто Вы, как Вы? Почему Саки? Почему Вы кочуете? Что за загадочная фраза: "У меня хватило бы духу дожидаться Вашего письма, если бы не серьезное опасение за то, что это письмо, будучи посланным на старый адрес, не дойдет до меня". Какой такой старый адрес? Я его не знаю и не знал после Вашего тульского пребывания.

Потому так: мои письма как луч света, воспоминания обо мне освещают душу.

Людмила! Значит... темно? Очень темно?

Но в таком случае имеете ли Вы право, уже садясь за письмо ко мне, ограничиваться несколькими строчками, ничего не говоря о себе, о своей жизни, самочувствии и т. д.? Я думаю, я хочу думать, я буду просить Вас посвятить меня, если возможно, в эти вопросы. Что с Вашим сыном?

Мне хочется, чтобы Вам было хорошо. Есть на свете очень мало людей, судьба которых меня глубоко трогает. И среди этих людей - Вы, моя родная! Мне хочется, чтобы Вам было хорошо. И если Вам плохо, то доставите ли Вы мне радость помочь Вам всем, что в моих возможностях? Вы должны хорошо меня понять:

Вы - это моя смешливая, чудесная, задорная корреспондентка. Ваши письма - все у меня хранятся. И если Вы вспоминаете нашу переписку, наше короткое личное знакомство как светлый период Вашей юности, то знайте навсегда, что Вы - тоже часть моей юности. Только юности другой - творческой. Вы - часть того периода, когда Моя творческая сила была всепобеждающей[...] Об этом Ушедшем и невозвратимом не надо жалеть. За это только надо благодарить судьбу. Но именно тогда, в тот период, я мог с душевной просветленностью восторгаться Вашими светлыми письмами; именно тогда я мог с замиранием всего существа искать на автомобиле Ваш адрес где-то в Останкино, в корпусах студенческих общежитий, искать свою милую незнакомую корреспондентку Людмилу Головину. Это вовсе не был авантюризм, поиски легких приключений, фраерство знаменитого человека. Нет, боже упаси! Это именно была улыбка жизни, полнота жизнеощущения, радость жизни! Вот в чем заключаетесь Вы, Людмила, в моей жизни, которая сама по себе и ранее, и теперь в своих иных, так сказать, житейских проявлениях шла и идет вне Вас и помимо Вас, как Ваша жизнь шла и идет вне и помимо меня. Но, может быть, эта непорочная наша связь и есть именно та радость, лежащая над всем житейским у меня и у Вас, что освещает наши души. Я не знаю, как это называется, и я не знаю, ревнуют ли мужья и жены к такого рода явлениям. Но я знаю, что это прекрасно, когда люди сохраняют в своих душах нерасплескиваемую энергию радости соприкосновения пусть маленьких, но громадных по своему свету кусочков общей священной слитности.

Совсем недавно, как-то летом, я ехал на концерт моего Ансамбля в Останкинском парке. Проезжая на машине, я испытывал чувство какого-то необъяснимого беспокойства. Я силился во мраке плохо освещенных улиц узнать, где же я Вас искал. Я не узнавал местности (ведь это было давно!), но я знал, что это было где-то тут, близко. И мне было невыразимо грустно... Я подумал: неужели Вы навсегда исчезли из поля моего зрения?


[Следующая]
Стpаницы: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 |

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter

 
Rambler's Top100
Система Orphus
Counter CO.KZ: счетчик посещений страниц - бесплатно и на любой вкус © 2004-2017 Наум Шафер, Павлодар, Казахстан