Михаил Булгаков. Оперные либретто.

Н.Шафер. Рашель (комментарии к либретто)

26 марта 1939 года, написав слово "Конец", Булгаков уже не спешит выслать композитору окончание либретто. Высылает он последние картины лишь 7-го апреля, присовокупив к ним короткую сухую записку:

"Дорогой Исаак Осипович! Посылаю при этом 4 и 5 картины "Рашели". Привет!

М.Булгаков".

Но не эта записка отражает душевную боль Булгакова. Потрясает приписка его жены, приписка, сделанная, по-видимому, без ведома писателя:

"Дорогой Исаак Осипович, Миша мне поручил отправить Вам письмо, и я пользуюсь случаем, чтобы вложить мою записку.

Неужели и "Рашель" будет лишней рукописью, погребённой в красной шифоньерке? Неужели и Вы будете очередной фигурой, исчезнувшей, как тень, из нашей жизни?

У нас было уже много таких случаев. Но почему-то в Вас я поверила. Я ошиблась?

Елена Булгакова".

Здесь всё: и горечь от сознания бесполезно потраченного труда (уж в который раз!), и рухнувшие планы выбраться из материальных затруднений в случае представления "Рашели" на сцене Большого театра, и душевная травма от разочарования в человеке, который мог бы стать другом, и слабая надежда, что не всё ещё потеряно...

Дунаевский был добрым и чутким человеком, но, обитая в совершенно иной сфере, он вряд ли по-настоящему представлял себе драматизм положения писателя. Мучительные нравственно-философские искания Булгакова, его попытки соотнести глубокую древность с современностью в целях определения вечных идеалов общечеловеческого гуманизма не могли в то время вызвать понимание у Дунаевского, в самый счастливый период его творчества, когда он купался в лучах всенародной и заслуженной славы. Это потом, в конце сороковых - начале пятидесятых годов, под влиянием трудных испытаний в личной и общественной жизни, композитор мог бы понять писателя, но, увы, Булгакова уже не было в живых...

Всё же факт остаётся фактом: композитор оперы не написал и тем вызвал у писателя горечь и разочарование. Некоторые музыковеды и театроведы (например, М.Янковский) считают, что опера не была написана в связи с начавшейся войной. Вряд ли с этим можно согласиться, потому что Дунаевский прекратил работу над оперой за два года до начала войны. Тут были причины более сложные.

Если внимательно прочитать "Рашель", то можно убедиться, что, за исключением канкана во второй картине, а также монолога Шантавуана в четвёртой картине и, быть может, ещё двух-трёх номеров, в либретто нет таких моментов, которые позволили бы сочинить арии, песни, дуэты, хоры, ансамбли, то есть то, что любил и отлично умел делать Дунаевский. Булгаков написал "Рашель" для речитативно-декламационной оперы, и это менее всего удовлетворяло композитора. Даже лирические диалоги Рашели и Люсьена во многом оставались именно диалогами-речитативами и едва ли могли служить поводом для сочинения развёрнутого мелодического дуэта. А в области речитатива Дунаевский чувствовал себя не совсем уверенно. Гипотетически можно утверждать, что это была одна из главных причин, затруднивших работу композитора.

Кроме того, в 1939 году Дунаевский был чрезвычайно загружен общественной и творческой работой, которая постоянно отвлекала его от "Рашели". У него просто не было физической возможности серьёзно засесть за оперу, то есть освоить жанр, в котором он прежде не работал. Но следует иметь в виду ещё один факт, который, судя по всему, сыграл решающую роль в охлаждении композитора к "Рашели".

23 августа 1939 года СССР и Германия подписали пакт о ненападении. А затем последовал договор о дружбе и сотрудничестве... При таких обстоятельствах нечего было и думать о постановке "Рашели" на сцене Большого театра - слишком она была "корреспондирована" в современность: в ней воспевались французские патриоты, а чванливые пруссаки-погромщики удивительно напоминали немецких фашистов. Дунаевский это отлично понимал. Вероятно, он представил себе пикантную ситуацию - Молотов целуется с Риббентропом, а со сцены звучит ария Шантавуана: "Я знаю немцев! Они жестоки и свирепы..."

Короче говоря, композитор не захотел трудиться впустую и прекратил работу над оперой: он успел запечатлеть на нотных листах лишь эскизы к увертюре... А многочасовые импровизации в доме Булгакова, очевидно, не были записаны. По крайней мере, их пока не удалась обнаружить.

Разрыв с Дунаевским настолько тяжело отразился на Булгакове, что о "Рашели" у него дома практически больше никто не вспоминал. Даже ближайшие друзья писателя не знали о причинах разрыва. В качестве доказательства имеет смысл сослаться на мемуары С.А.Ермолинского:

"Приезжал И.О.Дунаевский по поводу либретто для оперы "Рашель" (по Мопассану). Приятно улыбался, маленький, вежливый, тогда король всех музык, автор весёлых и взбадривающих песен. Несмотря на всесоюзную общепризнанность, держался со скромной почтительностью. Либретто ему понравилось, но опера "Рашель" почему-то не была им написана"⁴.

В те времена было принято писать, что темпы нашей жизни "стали стремительными"... Ермолинский, конечно, понимал, что Булгаков привык трудиться "для вечности", но не знал, что Дунаевский был нетерпелив...

Остаётся добавить, что в годы войны, уже после смерти Булгакова, Маргарита Алигер переработала либретто для композитора Р.М.Глиэра, который написал одноактную оперу "Рашель", не получившую широкой известности. Опера была исполнена в 1947 году (да и то лишь концертно) артистами оперно-драматического театра имени К.С.Станиславского. Дирижировал С.Делициев...

* * *

"Рашель" не является инсценировкой в прямом смысле слова, она не воспринимается как обычная "средняя" переработка для сцены прозаического произведения. Тринадцать страниц рассказа Мопассана под пером Булгакова превратились в сложную пятиактную пьесу с развёрнутым сюжетом и с яркими человеческими характерами. Тут произошёл процесс, обратный тому, когда писатель инсценировал "Дон Кихота", "Мёртвые .души", "Войну и мир". Если прежде перед Булгаковым стояла задача "ужать" огромный литературный материал, чтобы он уместился в тесные рамки сценического действия, то теперь, наоборот, маленький рассказ надо было углубить и расширить буквально до уровня большой и серьёзной социально-психологической драмы.

В сущности, перед нами пьеса со свободным использованием не только узловых моментов и психологических нюансов рассказа "Мадмуазель Фифи", но и некоторых других рассказов Мопассана, чьими текстами Булгаков пользовался не в переводах, а в оригинале - на французском языке. Обращаясь к Мопассану, либреттист отправлялся прежде всего от своей собственной концепции в трактовке поведения незаурядной человеческой личности, напряженно собирающей духовные силы перед лицом смертельной опасности. И это не удивительно. Как уже отмечалось, работа над "Рашелью" шла у писателя параллельно с работой над завершением великого романа "Мастер и Маргарита".

"Мадмуазель Фифи" относится к циклу новелл Мопассана о франко- прусской войне. Как и в "Пышке", писатель ищет нравственный потенциал и обнаруживает подлинный патриотизм не у респектабельных буржуа и аристократов, а у людей падших, отвергнутых обществом. Вот это стремительное духовное пробуждение падшего человека в процессе мучительного преодоления малодушия и становится лейтмотивом либретто русского драматурга.

Интересно отметить, что, вопреки Мопассану, Булгаков во многом облагораживает командира прусского отряда графа фон Фарльсберга, как бы намекая будущим слушателям, что и среди врагов бывают люди потенциально порядочные: их, правда, портит война, но они стараются не срываться в обстановке вседозволенности. Учитывая, что либреттист приступил к "Рашели" почти за год до заключения советско-германского пакта, нетрудно сделать вывод, что образ Фарльсберга он трансформировал явно в пику эмоциональной атмосфере времени.

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter