Михаил Булгаков. Оперные либретто.

Н.Шафер. Петр Великий (комментарии к либретто)

Либретто же Булгакова как раз начинается с Полтавской битвы, а далее мы видим уже стареющего Петра, чьё слово подчас бывает бесплодным. Вот почему некоторые эпизоды отдают грустью и горечью. Тем более, что писатель не пророчествует, не "подхлёстывает" себя и не стремится придать этим эпизодам характер вымученного оптимизма.

Пьеса Толстого, в отличие от романа, охватывает примерно тот же период жизни Петра, что и булгаковское либретто. Петр у Толстого тоже стареет, но пьеса настолько насыщена его волевыми декларациями, что читатель и зритель этого почти не замечают. И действительно, толстовский герой постоянно обуреваем глобальными и высокими целями, булгаковский - мрачными раздумьями о судьбе России после его смерти: "Стал хворать я, мой сын, видно, годы не те, а я есть человек, как и каждый. Как уйду я под смертную сень, кто же дом наш российский управит? [...] Я умру..." Для набатного стиля пьесы Толстого такой монолог Петра совершенно немыслим.

У одного писателя - слёзы, у другого - фанфары. Достаточно сравнить отчаянную концовку булгаковского либретто с победной концовкой толстовской пьесы, чтобы убедиться в идейно-эмоциональной несовместимости двух драматических произведений, написанных в одно и то же время (1937 г.) и на одну и ту же тему.

Финал либретто Булгакова:

МЕНШИКОВ. О горе нам! Скончался Петр Великий!

ПЕРВАЯ И ВТОРАЯ ГРУППА. В сердцах смятение и страх. Кто выведет Россию на дорогу? Он умер, умер!

ГВАРДИЯ. Он умер, но в гвардии не умрёт любовь к Петру, земному богу!

З а н а в е с .

Финал пьесы Толстого:

ПЕТР. В сей счастливый день окончания войны сенат даровал мне звание отца отечества. Суров я был с вами, дети мои. Не для себя я был суров, но дорога мне была Россия. Моими и вашими трудами увенчали мы наше отечество славой. И корабли русские плывут уже по всем морям. Не напрасны были наши труды, и поколениям нашим надлежит славу и богатство отечества нашего беречь и множить. Виват!

Пушки, трубы, крики.

3 а н а в е с ¹².

Таким образом, у Булгакова - трагическое ощущение безысходности, у Толстого - ясная уверенность в завтрашнем дне. У Булгакова - тихий реквием, у Толстого - громогласная ода. У Булгакова - острое чувство личной ответственности каждого в круговерти событий, у Толстого - оправдание жестокости во имя так называемой "высшей цели". (Попутно заметим: звание "отец отечества" невольно ассоциируется со званием "отец народов".) Различия эти вполне логичны. Булгаков, создавая либретто, был материально ущемлен, но духовно - свободен и независим. Толстой же, ставший к этому времени автором конъюнктурной повести о Сталине и Ворошилове "Хлеб", был, напротив, материально обеспечен, но духовно зависим от господствующей идеологии. Невозможно себе представить, чтобы Булгаков стал отдавать дань низкопоклонству, перекраивая своё либретто по плану П.М.Керженцева, тем более, что тот навязчиво требовал (в духе времени!) изобразить иностранный шпионаж, да и вообще взять в основу будущей оперы формулировки "товарища Сталина". Между тем Толстой создал три варианта пьесы, каждый раз тщательно меняя идейную направленность в зависимости от политической обстановки в стране. В конце 20-х годов, когда критика русского самодержавия достигла апогея, а Петр I считался "не только самым талантливым и энергичным, но и самым жестоким из Романовых" (М.Н.Покровский), - Толстой создал пьесу "На дыбе", где Петр предстаёт скорее разрушителем старого, нежели созидателем нового. В середине 30-х годов, когда официальное отношение к царю смягчилось, Толстой пишет пьесу "Петр I", где аффектированная динамика действий главного героя сопряжена с его преобразовательными планами, а трагическая концовка чем-то предвосхищает финал будущего либретто Булгакова. И, наконец, в 1938 году, когда Сталин торжествовал полную победу над оболганными соперниками, появляется третий вариант пьесы, где Петр I возводится в ранг мудрого государственного правителя прежде всего за то, что он уверенно и беспощадно сметает со своего пути людей, мешающих ему достигнуть великой цели. Эта леденящая логика ещё более эффектно обосновывается теоретически в одноимённом захватывающем кинофильме (режиссёр В.М.Петров), где главную роль блистательно сыграл Н.К.Симонов: "Что я дурно делал, что людей мучал - ну виноват, прости... Широко было задумано, жалеть было некогда"¹³. Кстати, в третьем варианте пьесы Толстой сделал то, чего не мог добиться Керженцев от Булгакова: ввёл-таки тему подрывной деятельности иностранцев, и эта тема оказалась весьма созвучной обвинительным речам Вышинского на политических процессах. А в фильме царевич Алексей, беспрерывно видоизменяясь, порой вообще начинает смахивать чуть ли не на иностранного агента.

Концовки пьесы Толстого и кинофильма по его сценарию идентичны. Они построены в полном соответствии с теми регламентациями в искусстве, которые были типичны для 30-х - начала 50-х годов. Фильмы и спектакли на исторические темы имитировали дух весёлой раскованности: они ни в коем случае не могли заканчиваться смертью главного героя. Перед лицом живой действительности, где постоянно проливалась кровь и торжествовала смерть, художников заставляли лицемерить. Зрители расставались с героем в момент наивысшего расцвета его духовных и физических сил и покидали зал, напутствуемые его оптимистическими сентенциями.

В связи с этим обнаруживается ещё одно отличие Булгакова от Толстого. Формально мы здесь имеем дело с разными стилистическими приёмами, а фактически - с разными взглядами на апелляцию к священным понятиям. Обратим внимание, в каком контексте возникает слово "Россия" у двух писателей-патриотов. В пьесе Толстого это слово возникает преимущественно в патетических моментах и носит исключительно декларативный характер. Например: "Сыны России, сей час должен решить судьбу отечества... Отечество вас не забудет". Или: "Воины России, храбрые ваши дела никогда не забудут потомки!" Или: "Не для себя я был суров, но дорога мне была Россия"¹⁴. В либретто Булгакова (если не считать первой картины) образ России возникает тогда, когда у героев обостряется чувство горечи и боли за родную страну, то есть тогда, когда они отчаянно ищут выход из создавшегося положения. Например: "Как уйду я под смертную сень, кто же дом наш российский управит?" (Слова Петра.) Или: "Он память потерял, текут его последние минуты! Кто поведёт вперёд Россию?" (Слова Меншикова.) Или: "В сердцах смятение и страх. Кто выведет Россию на дорогу?" (Хор Гвардии.) Особенно примечателен последний возглас, которым завершается либретто: "Он умер, но в гвардии не умрёт любовь к Петру, земному богу!". Возглас прозвучал в ответ на сообщение Меншикова о смерти императора. Казалось бы, сама логика подсказывает, что завершающая фраза должна иметь несколько иной оттенок: "Он умер, но в России не умрёт любовь к Петру, земному богу!" Толстой так бы и написал. Но нет, Булгаков предпочитает более скромный вариант... Какой изумительный пример целомудренного отношения к слову, обозначающему для писателя самое дорогое! Помня библейский завет "Не произноси имени Господа, Бога твоего, всуе", он предохраняет своих героев от лже-патриотического фразёрства, которым ныне так щеголяют новоиспечённые "радетели отечества", кощунственно предположившие, что Булгаков мог бы подписаться под шовинистическим "Письмом писателей России"¹⁵.

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter