Михаил Булгаков. Оперные либретто.

Н.Шафер. Черное море (комментарии к либретто)

Пережить и осмыслить всерьёз эту ложно-романтическую сцену невозможно. Перед нами - армейское марионеточное представление, автор которого с трудом скрывает усмешку. Невозможно избавиться от впечатления, что это не живые персонажи, а "озвученные" куклы, приводимые в движение невидимыми нитками или даже канатами.

Но если подготовка к штурму - карикатура, то что же из себя представляет сам процесс освобождения Крыма? Это уже оглушительная буффонада: цепи белых и красных начинают сходиться; комдив буйно кричит: "Освободи дорогу, белый!"; командир белого полка, обернувшись к своим, говорит: "Он прав. Он прав [...] Марковцы, за мной!" - и стреляет себе в висок, два офицера тут же "следуют за ним" и тоже стреляются. Всё это происходит с молниеносной быстротой, а далее следует такая неотразимая сцена:

ОФИЦЕРСКАЯ РОТА (бросает винтовки, подымает руки). Сдаёмся! Сдаёмся! Сдаёмся!

КОМДИВ. Бойцы, смотрите, марковцы сдались!

ЦЕПЬ КРАСНЫХ. Марковцы сдались!

КОМДИВ. Свободен путь! Вперёд! Крым наш! Вперёд! Там море, море!

ЦЕПЬ КРАСНЫХ. Даёшь нам море, море!

Если Булгаков даже и задумал героическую оперу, то получилась сокрушающая опера-буфф. А скорей всего - оперетта с элементами пышного фарса. Что-то здесь явно от оперетт Жака Оффенбаха, протаскивавшего под покровом шутовства крамольные мысли о ничтожестве того, что казалось святым и значительным. И что-то потом обнаружится в песнях Владимира Высоцкого, который среди прочих личин примерит на себя и личину добросовестного "проводника партийных идей":

Так наш ЦК сказал в письме закрытом,

Мы одобряем линию его.

Н.А.Крымова в книге о Владимире Яхонтове подметила, что быстрота темпа - штамп комедийного театра, свидетельство его поверхностного представления о природе комического. Если соотнести её слова с тем, что происходит в "Чёрном море", то можно сделать вывод, что Булгаков погряз в штампах. Но это будет ложный вывод. На самом деле либреттист пародирует подобные штампы. Причём всё у него рассчитано до последней секунды - эпизоды мелькают, как во сне, умудряясь при этом строго соблюдать очерёдность и "не наступать" друг на друга. Едва Болотова заканчивает свой гневный монолог о тех, кто повесил коммунистов, как в комнату вбегает раненый активист подпольного ревкома Марич и просит убежища. Едва Марич скрывается через окно, как в комнату тут же вваливается контрразведка во главе с Пантюшей и Масловым и учиняет допрос Болотовой. Едва контрразведка силой уводит Болотову из дома, как моментально появляется её опоздавший муж с возгласом "Негодяи! Негодяи!" Развитие сюжетной интриги настолько подчинено правилам "игры в поддавки", что "Чёрное море" стоит совершенно особняком в драматургическом творчестве Булгакова. Никаких скрытых психологических осложнений, никакой разработки характеров, никакого внутреннего напряжения - всё рассчитано лишь на внешний эффект.

Третья картина либретто - остро буфонная, целиком опереточная, с непременным цыганским хором, и даже реальная смерть сильно перепившего генерала Агафьева тоже выглядит опереточной. Комический эффект опять-таки основан на быстрой смене событий - как в ярмарочном балагане. Действие происходит в севастопольском ресторане. Генерал Агафьев, не ощущая приближающейся катастрофы, бурно пирует, услаждается цыганским пением и злится на Алексея Болотова, ищущего свою жену и мешающего ему "отдыхать". Далее имеет смысл привести небольшой фрагмент со всеми авторскими ремарками:

Внезапно появляется ВОЕННЫЙ с перекошенным лицом, подбегает к генералу Агафьеву и шепчет ему что-то на ухо. Генеральские дамы и адъютанты меняются в лице.

ГЕНЕРАЛ АГАФЬЕВ. Быть не может! Ты лжёшь!.. Мне плохо!.. (Падает.)

ГЕНЕРАЛЬСКИЕ ДАМЫ (тихо). О, боже! Перекоп!..

ПУБЛИКА. Господи боже мой! Он умер!

Нет, Булгаков не вышучивает смерть - это было бы безнравственно. Смехом он уравнивает два лагеря - белых и красных. И если взятие красными войсками Крыма воспринимается как опереточное зрелище, то смерть белого генерала - как акробатический номер или как ловкий розыгрыш.

Думается, что в процессе работы над "Чёрным морем" Булгаков вспоминал формулу Шекспира в интерпретации Н.Н.Евреинова, что жизнь - это непрерывный "театр для себя" и что под понятие театра можно психологически подвести любые бытовые и исторические события, в том числе революцию. Не отсюда ли упрощённая драматургия либретто? Ведь Евреинов ратовал за сценический примитив, поскольку, по его мнению, чем сложнее спектакль, тем он более далёк от реальной жизни, следовательно, менее эмоционален. Вряд ли Булгакову удалось прочитать пьесу Евреинова "Шаги Немезиды", написанную им в эмиграции в 1939 году и лишь недавно опубликованную у нас. А между тем именно в этой пьесе (задолго до эссе Антона Антонова-Овсеенко) Евреинов в наиболее действенной и развёрнутой форме подводит под понятие театра всю вереницу лет сталинского террора. И демонстративно провозглашает свою теорию устами Генриха Ягоды (в финале): "Всюду одна лишь комедия: комедия служения народу. Комедия обожания вождей! Комедия суда и принесения повинной! Комедия, наконец, смертной казни! Какая-то беспардонная игра в театр или кровавая мелодрама, какие сочинялись в прежние времена, на потеху черни! Вот, что такое наше теперешнее житьё-бытьё. Одни играют роли "благородных отцов народа", другие - доносчиков-предателей, третьи - "роковых женщин", четвёртые - "палачей"! (Показывает на себя.) И всё это несуразное представление даётся с серьёзным видом, словно не весть какое остроумное "ревю"!"⁵.

Не это ли - ключ к либретто "Чёрное море"? Во имя цельности впечатления Булгаков постоянно пользуется приёмом "снижения значительного" не только у красных, но и у белых, благодаря чему блистательно оттеняется водевильность либретто. "Паскудный казус",- скучно выпевает в начале четвёртой картины белый офицер Сольский. "Паскудный казус",- хором подхватывают другие офицеры. Этого вполне достаточно, чтобы напрочь отбросить человеческую драму и чтобы все последующие события - хоть будь они трижды героическими и конфликтными! - воспринимались бы только в ироническом плане. Так оно и происходит. Красные и белые цепи действуют чуть ли не в тесном контакте друг с другом, можно сказать, по набоковской формуле - "приглашение на казнь". Впрочем, о том, как сходятся белые и красные цепи, и о том, как стреляются и сдаются в плен белые офицеры под аккомпанемент красноармейских возгласов "Даёшь море!" - уже шла речь выше. Можно добавить, что предварительно командир белого полка Брегге застрелил Сольского - именно за "паскудный казус", то есть за "хныканье". Нарочитая откровенность зрелищного эффекта, исключающего чувство страха, не подлежит сомнению.

Для полнейшего погружения в увлекательную опереточную стихию не хватало лишь переодевания - оно и состоялось, даже два раза. В первый раз переодевается Болотов: он облачается в форму сбежавшего белого офицера и едет в контрразведку, чтобы любой ценой спасти жену от расстрела. Во второй раз маскируется Марич: набрасывает на себя плащ и фуражку только что убитого Маслова и благополучно сбегает из-под ареста. Кстати, Маслова убил Болотов, и убил, разумеется, довольно эксцентрично и быстро (и при этом - абсолютно спокойно) - именно в тот момент, когда начальник контрразведки допрашивал его больную жену. Эта сцена сделана по восхитительным законам классической клоунады:

БОЛОТОВ. Что с ней?

МАСЛОВ. Она немного нездорова, грипп, простуда...

МАРИЧ. Он лжёт! Она болеет тифом! Он её пытал.

Болотов стреляет в Маслова, тот падает.

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter