|
Исаак Дунаевский. "Когда душа горит творчеством..." Письма к Р.Рыськиной
Москва, 16 марта 1953 г.
Давно я Вам не писал, дорогой мой друг! Вскоре после получения Вашего последнего письма я уехал в концертную поездку, из которой вернулся, так и не закончив ее, сразу же после получения известия о болезни И.В. Сталина. Дальше шли тяжелые и мутные дни во взъерошенной Москве, когда ни о чем не хотелось думать и ничего не хотелось делать.
После кончины Сталина мысль невольно вращается вокруг путей, по которым может пойти в ближайшее время наше искусство, вокруг судеб собственного творчества. Вы, может быть, удивитесь таким мыслям, но приходится думать о себе. Ведь почти тридцать лет продолжалась та эпоха, которую мы называем Сталинской. Тридцать лет - это срок, достаточный для того, чтобы явления, судьбы, так сказать, привычности могли устояться и приобрести характер обстановки, привычной и само собой разумеющейся. Оставляя в стороне всякие неприятности, всякие повороты обществ<енной> жизни, связанные с искусством, всякие постановления и дискуссии, я все же могу сказать, что если песня удавалась, если оперетта или фильм выходили так, как задумывались, то было место и для творческих радостей и удовлетворенности. Можно сказать, что ,в той или иной степени радость и утверждение жизни были основным признаком Сталинской эпохи в искусстве. В этой радости и утверждении мы все были в той или иной степени певцами Сталинской эпохи. И среди этих певцов мой голос звучал, пожалуй, наиболее звонко и сильно. Здесь поучилось то счастливое и объективное соединение характера эпохи с характером моего субъективного творчества, так развившегося и так обласканного народом именно в течение этой эпохи. Со смертью Сталина эта эпоха формально, во всяком случае, закончилась. Страна, партия будут идти по Сталинскому пути. Это верно и, думаю, что не подлежит сомнению, ибо Сталин оставил превосходное "хозяйство" во всех областях. Вот и думаю я, что огромная дыра, образовавшаяся с уходом из жизни Сталина, не только формально отделяет одну, закончившуюся, эпоху от другой, наступающей, но и надолго изменит все общественное настроение, все общественные краски и отношение к явлениям. Конечно, пройдет немного времени, и жизнь войдет в колею. По-прежнему всякое свершение и всякое достижение в труде и строительстве будет отмечено радостью. По-прежнему людям захочется смеяться, дружить, любить, танцевать, распевать песни. Но мне кажется, что во все поры нашей жизни, наших трудовых и общественных отношений вошла новая сила - сила суровости, сила тревожности, рожденная великими днями скорби. Родились сжатые в эти дни скорби кулаки, родились нахмуренные брови даже у маленьких детей. Мы все будем высекать из этих сжатых кулаков силу. Но процесс этот скорее сопровождается суровостью и замкнутостью, чем радостью. Ибо смерть Сталина несомненно вызывает у каждого вопрос: "Как дальше и что будет дальше?" Несомненно, что смерть Сталина (а за ним и Готвальда) вносит изменения в международную обстановку. Это тревожит людей, обращает их взор к завтрашнему дню.
В этой сложной обстановке мне и моему творчеству нелегко будет найти свое место. Дай бог, чтобы все это оказалось лишь настроением!.. Вместе с тем я и раньше задумывался над необходимостью "прыжка" в другие формы творчества. Мне кажется, что если это удастся, то это будет верным путем для моего дальнейшего существования.
* * *
С "Золотой долиной" все по-старому. Пьеса пишется в Ленинграде, музыка стоит на месте в Москве. Задумывается опера на либретто Михалкова из современной жизни. Либретто пока плохое, и над ним предстоит много работы. Задумывается симфоническая поэмы "Девушка и смерть". Предстоит работа над фильмом "Иван Грозный"58. А сейчас ни черта не делаю. Занимаюсь только политич<еским> просвещением. Здоровье - так себе. Видимо, возраст есть возраст и приходится прощаться с привычкой всегда себя хорошо чувствовать.
Я очень горячо приветствую Вас, нежно целую и желаю Вам самого лучшего и радостного.
Ваш И.Д.
Днепропетровск, 16 мая 1953 г.
Дорогая Рая! Вы конечно, сами догадаетесь, почему я в Днепропетровске. Пишу Вам отсюда, чувствуя свою большую вину перед Вами за долгое молчание. После Харькова и Ростова, откуда я вернулся в Москву 30-го апреля, я в Москве пробыл до 10-го мая, и эти дни оказались настолько загруженными всякими неотложными и запущенными делами, что я совершенно не смог Вам написать.
<...> Я очень рад предстоящему Вашему путешествию. Оно всегда воспринимается Вами восторженно, наполняет Вас большими впечатлениями и переживаниями. А это уже хорошо. По Кавказу Вам, конечно, будет труднее, чем в Крыму. Но зато и природа стоит этих трудностей. Попутно, чтобы не забыть, сообщаю Вам адрес Серафимы Константиновны Куропаткиной: Хоста, Шоссейная, 4. Это - по шоссе над парком около санатория Мин<истерства> путей сообщения. Куропаткина сделает для Вас все, что Вам нужно будет. Скажите только, что я Вас к ней направил.
Мои дела складываются так: с "Золотой долиной" до сих пор тянется мура с пьесой. Никак мой соавтор не сладит со всеми моими требованиями. Пьеса, в сущности, закончена, но она получилась мало веселой, и даже те персонажи, которые должны нести с собой веселое и смешное, получились весьма скучными.
"Иван Грозный" приказал долго жить. Картина эта, как и некоторые другие историч<еские> фильмы, заказанные "до" (!)... сняты с производства59. Я лично очень рад, так как приходилось погружаться в такую музык<альную> старину и изучать такую старинную дрянь, что на душе становилось каламутно.
Летом буду, вероятно, в Рузе и приступлю серьезно к работе над оперой.
Возможно, что до Рузы побываю в Ленинграде, так как мой разозленный соавтор наотрез отказался больше приезжать в Москву.
Здесь концерты проходят хорошо. Отсюда я поеду в Кривой Рог, а 23-го буду в Москве.
Очень нежно и сердечно приветствую Вас и целую. Желаю Вам всего, всего самого лучшего.
Искренне Ваш И.Д.
А туристскую песню все же писать не буду. Вообще песни надоели до черта! Но, вероятно, придется еще много их писать.
И.Д.
Старая Руза, 25 июня 1953 г.
Дорогая Рая! Мне очень хочется поспеть обменяться письмами с Вами до Вашего отъезда в путешествие по крутизнам и теснинам Кавказа. Я не писал Вам до сих пор, так как с 9-го июня пребываю в несколько непривычном для меня положении больного. И не сама болезнь мешала мне писать Вам, а настроение угнетенности, причины которой постараюсь Вам возможно понятнее объяснить.
Вы знаете, что мне 53 года. Вы не так давно были свидетельницей проявления крепости моего здоровья (концерты), силы моего темперамента и солидности моих нервов ("ленинградское утро" Дунаевского). Все это было возможно потому, что, несмотря на далеко не атлетический свой внешний вид, я обладал тем, что называется "добрым здоровьем". Претерпев в детстве полагающиеся детству болезни, я с юношеских лет чувствую себя здоровым. Более того, с годами жизни уходили от меня даже те болезни, которые у меня были. Так, в 12 лет (или около этого), живя в Харькове в сырой комнате, по стенам которой струились жидкие ручьи, я избавился от мучившего меня ножного ревматизма. К 18-20 годам сами собой исчезли какие-то дефекты в желудочных соках и кислотах, которые мешали мне в области пищеварения, порождая ненормальности запорно-понос-ного характера. Еще в тридцатых годах я страдал периодическими приступами мигрени. В дальнейшем я забыл про головную боль, и если она в каком-то виде и посещала меня в очень, очень редких случаях, то одного порошка тройголики было достаточно, чтобы через пять-десять минут все прошло. Таким образом, я привык себя чувствовать всегда хорошо. Ничто ко мне не прилипало, кроме насморков. Эта привычка быть здоровым стала моим постоянным не только физическим, но и нравственным состоянием, создавая во мне веселость духа, оптимистичность, улыбчивость и ту доброту (да, доброту), которая всегда привлекала ко мне симпатии людей. В этом нравственном и физически-безоблачном состоянии и кроется весь характер моего творчества, вся его целеустремленность. Вы понимаете, Рая, как трудно мне думать иначе, чувствовать иначе?
|