|
Исаак Дунаевский. "Когда душа горит творчеством..." Письма к Р.Рыськиной
ТЕЛЕГРАММА
Здоровье мое восстанавливается чувствую себя вполне хорошо точка Концерты пришлось отменить так как благодаря нарушению сроков распался состав исполнителей возможно приеду июне для вопросов связанных работой над Долиной точка Очень благодарен за внимание заботу напишите когда поедете отдыхать собираетесь ли Москву сердечно приветствую Вас Иссак Осипович
Старая Руза, 20 августа 1952 г.
Дорогая Рая! К большому сожалению, меня не было в Москве во время Вашего приезда. А мне очень хотелось посмотреть, как Вы загорели, окрепли за время Вашего туристского похода. Свое пребывание в Рузе я продлил еще на август, так как, несмотря на наплыв композиторов, создалась возможность получить еще на месяц путевку, которой было бы глупо не воспользоваться, тем более, что я своих планов не выполнил. Здесь в это лето очень хорошо и мило. Подобралась симпатичная компания (представьте себе, что и среди композиторов имеются славные люди - не московские), так что хватает времени, чтобы каждому из нас поработать, отдохнуть, а потом вместе очень мило проводить часы вечернего досуга.
Как часто бывает в наших краях, вдруг повеяло дыханием осени. Только что, совсем несколько дней тому назад, было лето. А сейчас и дождь идет по-осеннему, и солнце стыдливо улыбается в просветах туч, как будто извиняется перед людьми, что не смогло дольше по-летнему быть с нами. А главное - падают листья... Это ужасно и тоскливо. И это есть дыхание осени, которого не одолеть никакими возможными хорошими погодами, которые, конечно, еще могут настать. Так кончается лето.
Для меня наступил волнительный период экзаменов моего сына, который, потеряв год, снова держит на 1 курс. Конкурс свирепейший, однако, он идет пока хорошо. Есть шансы на поступление, но во всяком случае и на худой конец сын будет устроен в один из иногородних художе-ств<енных> вузов. Все-таки на нем висит печать прошлогодней истории и пугает общественные организации Московского института имени Сурикова. Ближайшие дни покажут. Может быть, мне снова придется бросить все дела и заниматься снова обиванием министерских порогов.
"Золотая долина", по всей вероятности, пойдет в новой редакции в Ленинграде еще до окончания года. Я не возражаю против преимуществ Ленинграда, так как в Ленинграде в 1937 году эта оперетта также впервые была поставлена. Клавир вырос в довольно значительное полотно и, как мне кажется, вполне удался. Пьеса тоже выиграла от переработки, а главное - конфликт между героями стал осмысленным и жизненно оправданным.
Написал я еще несколько песен (пионерских). Здесь кругом лагеря, где я бывал в качестве гостя. Очевидно, эти впечатления и настроили меня на "пионерский лад".
Как Вы входите в свою колею, Рая? Как Ваши дела, здоровье?
Я 29-го возвращаюсь в Москву и буду рад застать Ваше письмецо.
Вероятно, я буду бывать в Ленинграде осенью по вопросам "Долины". Значит, мы обязательно будем видеться.
Ваш И.Д.
Москва, 4 сентября 1952 г.
<...> Поскольку Вы посвятили свое письмо туризму, видимо, захватившему Вас весьма основательно, я тоже поговорю об этой Вашей новой страсти.
Что замечательного в этом Вашем увлечении? Конечно, прежде всего близость к природе, ее познавание. К природе надо прижиматься, сливаться с ней. Мы все любим природу - по крайней мере, мы так об этом говорим.
Но есть две природы: та, которая ласкает нас после душного и закопченного бензином и фабриками города, и та, настоящая природа, в которой мы растворяемся морально и физически. Я помню и знаю эту "пригородную" природу, когда после городского асфальта пленяет вид десятка полуиссохших сосен, а небольшая березовая или дубовая роща настраивает нас на "журчащее" состояние. Но когда попадаешь на настоящую первозданную природу Кавказа (в меньшей степени - Крыма), то только тогда проникаешься чувством величайшего упоения и саморастворения. По сравнению с Вами я теперь ничего не значу как поклонник красоты природы. То, что я видел, я видел преимущественно из окна вагона, автомобиля или самолета. Вы же теперь прикоснулись к ней, ходили по ней, обнимали ее. И я только могу завидовать Вам, ибо ни мои силы, ни здоровье уже не позволят мне никогда пойти по Вашему примеру. Да и развращен я удобствами, без которых мне будет трудно. Но природу я люблю, и каждый раз, попадая в ее объятия, я клянусь ей в верности, чтобы потом... забыть эту клятву и изменять ей с городом, поглощающим силы и нервы.
Я вспоминаю чудесный июльский день 1941 года. Еще Москву не бомбили, и мы, компания в четверо приятелей, отправились на мою подмосковную дачу во Внуково. Я не стану описывать Вам тоскливый вид опустевшей дачи (семья перед этим эвакуировалась), цветущего сада и великолепного огорода. Все было в то лето таким пышным, обещающим богатый урожай, и таким безразлично и тоскливо ненужным. Мы захватили с собой из города выпивки, закусок. После обильного возлияния мы разбрелись по территории. Я лег в высокую некошенную траву, распластался по земле вверх лицом, захватив обеими распростертыми во всю ширину руками охапки травы под самый корень ее, и глядел в бездонное синее небо, откуда струилась такая нега, такая ласка, такой безмятежный мир и покой, что казалось трагически нелепым, что с этого самого неба можно бросать бомбы на людей, на города и села. Слезы текли сами собой по моим щекам, и я думал: "Если суждено мне остаться жить после этой страшной войны, если суждено мне когда-нибудь снова увидеть мирную жизнь, то я буду жить около этого сада, около этого огорода, навсегда буду с природой, ибо выше ее нет ничего". Так я думал.
А когда окончилась война и мое "если" сбылось, я... продолжал ту же дурацкую городскую жизнь с ее шумами, запахами, влезающими и уничтожающими нашу кровь, наши легкие, наше сердце и сознание.
Я нарушил свою клятву и понял, что, обожая природу, я никогда не смогу быть с ней так и столько, сколько требует мое сердце, моя любовь к ней. И мне бесконечно больно, что годы уходят, а я до сих пор не знаю имен птиц, пленяющих меня своими звонкими хорами, названий трав, одуряюще благоухающих вокруг меня, названий насекомых и жучков, неутомимо трудящихся для своей короткой жизни.
Я знаю, что наше искусство, наша музыка и литература страдают многими болезнями именно потому, что мы мало бываем с природой и, в сущности, просто мало ее знаем, до ужаса мало и плохо. А природа ведь является самым мощным возбудителем фантазии и творческого вдохновения. Природа нашей страны огромно-разнообразна. Но разве не влияет на наше творчество то обстоятельство, что я в свои годы, например, будучи материально обеспеченным человеком и заметным творцом в искусстве, до сих пор не видел и вряд ли увижу фиорды Норвегии, озера Швейцарии, закат солнца в Неаполе, джунгли Индии, волны Индийского океана и многое, многое, что мог себе позволить когда-то простой, более или менее прилично зарабатывающий художник или литератор?
Все это очень понятно и ясно, и распространяться на эту тему - значит портить себе настроение.
По поводу Крыма скажу Вам так: в Крыму я много бывал, жил там целый год, служа когда-то в театре. Я считаю, что Крым без татар потерял свою экзотику, которая создавала ему неповторимую красоту и аромат подлинного Востока. От Крыма остались только "бывшие места", лишенные тех людей, которые создавали содержание этих мест, язык, обычаи, нравы, костюмы и быт. Когда рядом с саклей в Кореизе Вы видели чумазого татарчонка или вечно ленивого, сидящего в барашковой шапке на самом солнечном пекле татарина, слышали их речь и видели развешанные вдоль стен листья табака - это был Крым. Когда рядом с Бахчисарайским дворцом Вы видели стройную, молодую татарку, несущую на плече корзину с персиками или мушмулой - это был Крым. А теперь остались лишь одни названия, и то не знаю почему.
* * *
У меня большая радость: старший сын все-таки попал в институт им. Сурикова, и, таким образом, тяжелая душевная язва спала, наконец, из моего постоянного состояния за эти мучительные 10 месяцев.
|