|
Исаак Дунаевский. "Когда душа горит творчеством..." Письма к Р.Рыськиной
Таким образом, надо во всех случаях действовать с точки зрения художественной и сценической целесообразности. Но в третьем акте еще нужно принимать во внимание фактор времени, необходимость учитывать неизбежное утомление публики и исполнителей, ослабление внимания и... боязнь опоздать на пригородный поезд, метро или троллейбус. Таким образом, "традиция" построения материала в оперетте имеет свои здоровые основы. Первые два акта очень насыщены музыкой. Даже если она хорошая, чрезмерность ее использования может начать утомлять.
Но в "Клоуне" этого не приходится бояться, так как благодаря реконструкции пьесы третий акт вырастает в главный, к моим серьезным опасениям.
Ваш рассказ о том, чего Вы ждете от искусства, сам по себе не вызывает особенных дискуссий, хотя он страдает неполноценностью.
1) Вы рассказали только о книгах, то есть о худ<ожественной> литературе.
2) Вы не коснулись других видов искусства, где Ваш принцип "искания нового для себя" не может быть так наглядно и предметно выражен, как в литературе.
3) Вы расссказали только о познавательном значении искусства опять-таки только на примере литературы и ничего не сказали об эмоциональном, нравственно-этическом и эстетическом воздействии искусства на Вас. Почему такой вопиющий и страшный пробел? Ведь у Вас гарантия, что автор добросовестно описывает неизвестные Вам дотоле события? Художественная литература в лучшем случае может быть дополнением к строгому и глубокому историческому изучению. Изучать события по литературе - это все равно что изучать английский язык по джазовым пластинкам. И главное здесь то, что автор пропускает эти события через себя, через свои симпатии и убеждения. Историк тоже бывает необъективен, но в истории Вы найдете, вернее, Вы ищете не субъективную оценку историка, которую Вы можете не разделять, а объективное изложение последовательного хода событий, которое он обязан давать.
Кстати, поиски ли "нового" заставляют Вас, по крайней мере, один раз в пять лет перечитывать, к примеру, "Войну и мир" или "Евгения Онегина"? Ведь Вы уже знаете, что в 1812 году Наполеон вторгся в Россию и что из этого вышло!
Как же можно рассказывать мне о Вашем отношении к искусству, минуя нечто большое и важное, что и составляет задачу искусства? А?
Засим разрешите откланяться и пожелать Вам самого лучшего.
Ваш И. Д.
Р.S. С завтрашнего дня я три дня буду занят конференцией в защиту мира (я - делегат), а потом, в четверг, опять в Рузу. Я еще имел неосторожность взять заказ на написание музыки к "Радио-обозрению", которое пойдет в праздничные дни. Там 10 песен и 4 оркестровых номера. Сумасшествие!
Москва, 25 октября 1950 г.
Вы, милый мой друг, обладаете очень важным корреспондентским достоинством: умеете вызвать на спор. Причем средством для этого избираете любой "перегиб" в суждениях. В прошлый раз Вы мне сообщили, в чем заключаются Ваши требования к литературе. (Кстати, Вы не изволили ни словом обмолвиться на эту тему в Вашем последнем письме.) Сейчас Вы мне преподнесли новый повод, возбуждающий мой дискуссионный зуд. Это касается Вашего взгляда на зависимость качества произведения от интенсивности его пропаганды. Я с полным правом могу утвердить за Вами безусловное авторство в этом новом эстетическом законе, который может перевернуть вверх дном все до сих пор существовавшие взгляды на абсолютное качество произведения. Оказывается, что такого качества не существует и в помине и что все зависит от того, как часто радио передает то или иное произведение. Но слава Аллаху, что Вы неправы и что с этой стороны эстетике искусства опасность не угрожает. Я даже не знаю, следует ли Вам это доказывать.
Если Вы ссылаетесь на радио, то нужно сказать, что радио в подавляющем большинстве случаев при составлении программ исходит из огромного количества писем слушателей, учитывает эти письма, хотя, конечно, во многом их корректирует. Что же означают эти письма? Они означают желание слушателей иметь дело с тем, что им нравится. В этом содержится только одна опасность: "забалтывания" произведения, сползания его в разряд банальных, надоевших, дежурных. Такова природа любви массы к искусству: она делает великие творения шаблонными. Но она никогда не меняет природы самого произведения, его абсолютных качеств.
Когда Вам нравится сорт пирожных или конфет, Вы покупаете только этот сорт. Наступает момент известного насыщения Вашей вкусовой потребности. Конфеты Вам надоедают, но это не значит, что изменилось их качество. Изменилось (и то временно) только Ваше отношение. Когда-то ария Герцога из "Риголетто" имела сумасшедший успех. Ее исполняли все шарманщики. Она сделалась мелкой стертой монетой, и ее стали считать неприличной для программы серьезных певцов, несмотря на всю ее вокальную выгодность.
Так было и с "Осенней песнью" Чайковского и со многими вещами, которые имели несчастье стать широко любимыми. Поэтому интенсивность пропаганды в большинстве случаев свидетельствует о вкусовом спросе широких масс. Никогда интенсивностью пропаганды вы не навяжете массе того, что ей не нравится. Скрябин издавался весь, от первых опусов до последней его галиматьи. Но галиматья так же по сю пору и осталась, а 12-ый этюд и по сю пору раскупается сразу после его переиздания.
В массе существует действительно предпочтение старому, испытанному, знакомому. Это вполне естественная настороженность. Но стоит этому новому понравиться, оно также становится любимым и желанным. Но нельзя говорить, как Вы говорите, что произведение нравится потому, что оно знакомо. Но ведь оно не всегда было Вам знакомо. Оно стало Вам знакомо, как станет знакомым любое доселе незнакомое Вам произведение. И я могу Вас заверить, что 2-ой концерт Чайковского безусловно хуже 1-го, не потому, что его соответственно реже исполняют, а потому его и реже исполняют, что он хуже 1-го.
Пианист, конечно, может включить в свой концерт сколько угодно таких более слабых произведений разных великих авторов (Вы знаете, что великие авторы не были гарантированы от сравнительных и относительных неудач), но он, пианист, не должен тогда жаловаться на свой неуспех. Можно с ослиным упрямством пропагандировать любыми средствами плохие произведения, но они от этого лучше не станут. Я был многократным свидетелем попыток певцов и певиц включать в свои программы малоизвестные романсы Чайковского. Но оказывалось, что малоизвестные и являются мало хорошими романсами, и певец терял успех.
В чем Вы правы? Вы правы единственно в том, что допускаете возможность увлечения произведением, которое не пропагандируется, ибо оно признано неудачным. Но тот факт, что оно может Вам понравиться, опять-таки не доказывает его абсолютных положительных качеств, ибо Вам может понравиться и плохое произведение и, наоборот, не понравиться хорошее. Тут уже царство вкуса, привычек, склонностей и т.д. И никто Вас не заставляет увлекаться тем, что часто исполняется, как никто не мешает Вам любить то, что и вовсе не исполняется. Вы правильно указываете на то, что для того чтобы муз<ыкальное> произведение понравилось или не понравилось, надо с ним познакомиться. Но неумение Ваше играть для целей этого ознакомления попросту скрывает от Вас целый ряд произведений, но не влияет на самые эстетические законы хорошего или плохого. Незнание явления, предмета, человека лишает Вас не только возможности, но и необходимости его как-либо оценивать. Ведь вопрос идет об оценках, а оценивать можно только то, что знаешь.
Ваше сравнение с печатанием книг и выставкой картин не относится к вопросу. И само сравнение неправильно. Издается и выставляется много хорошего, среднего и плохого. Думаю, что даже то плохое, что с нашей точки зрения не должно издаваться, издается потому, что оно понравилось редакции издательства, в нем, видимо, нашли что-то важное, нужное и т.д. Издается и масса музыкальной дряни. Но существуют два великих испытателя ценности: народ и время. И разница между изданным хорошим и изданным плохим произведением заключается в том, что плохое лежит на полках, а хорошее переиздается каждый год.
|