|
Исаак Дунаевский. "Когда душа горит творчеством..." Письма к Р.Рыськиной
Путевка у меня на месяц, но я буду приезжать в Москву еженедельно на два дня: пятницу и субботу. Это мои особенно "заседательские" дни. Я очень радовался наступавшему лету и уже заранее предвкушал, как будет красиво в Рузе. Но вчера вечером и сегодня погода испортилась, радио предвещает дождь и ветер. Одним словом, кажется, и осени хорошей не будет. Для работы в Рузе это, пожалуй, неплохо (меньше соблазнов погулять), но вообще это противно, особенно в одиночестве.
Из Рузы же я напишу Вам о некоторых событиях на фронте "Летающего клоуна", которые, по-моему, отдалят постановку. Так что Вы, по крайней мере сейчас, не стройте точных планов своего отпуска.
<...> Неизменно Ваш друг И. Д.
23 сентября 1950 г. Москва
Дорогая Рая! Я уже, кажется, писал Вам, что опять удираю в Старую Рузу работать и что в пятницу буду возвращаться до воскресенья в Москву на всякие заседания. Позавчера вечером в Рузе написал Вам большое письмо - и вот надо было такому случиться: забыл его на столе, и оно, бедное, лежит там, а я нахожусь в Москве33.
Подумал я о том, не есть ли это какое-нибудь знамение. Действительно, письмо мое, являющееся ответом на многие Ваши вопросы, написано довольно беспорядочно. Я там писал, что, не имея под руками Ваших последних писем, я не могу шаг за шагом следить за Вашим ходом мыслей. Сейчас, в Москве, я имею возможность перечитать Ваши письма и решить, в какой мере моя забывчивость оказалась на этот раз полезной. Может быть, я напишу Вам вообще иначе.
В Рузе в первый свой "заезд" я пробыл двое суток, из которых часть времени (ночь на четверг и весь четверг до вечера) я был болен желудком (что-то съел нехорошее), а вечером в четверг писал Вам письмо. Так что мои творческие результаты пока очень малы. Но с завтрашнего дня я уже вхожу в твердый план. Постараюсь больше не отвлекаться никакими болезнями.
В Рузе очень красиво, но осень чувствуется куда больше, чем в городе. Здесь настоящий листопад. Это ужасно! Я не могу смотреть на умирающую природу.
Мне очень хочется показать свою оперетту Ленинградскому театру. Я имел в виду это проделать незамедлительно. Здесь играла роль известная доля дипломатии, так как параллельно готовящаяся постановка в Ленинграде сама собой будет подстегивать Москву. С другой стороны, всегда интересно и поучительно разное толкование одной пьесы. Ведь факт, что "Вольный ветер" благодаря постановке в Ленинграде оказался спектаклем более активным и дольше живущим, чем в Москве, где он идет (!) раз в месяц. Все эти соображения и наталкивали меня на мысль отдать Ленинграду пьесу и клавир, не дожидаясь московской постановки. Но вдруг выяснилась здесь необходимость радикального улучшения пьесы путем серьезных монтировочных переделок (чуть ли не сокращение целого акта!).
При таком положении приходится подождать с Ленинградом до получения всех окончательных переделок. Работа уже в этом направлении производится. Но, во всяком случае, надеюсь, что после Рузы я буду в Ленинграде.
Дорогой друг! Хочу попрощаться с Вами до Рузы, откуда снова буду вести с Вами "серьезный" разговор. Напишите, как Вы работаете, как живете после ТОСа.
Ваш И. Д.
1 октября 1950 г.
Дорогой друг! На сей раз в нарушении всех моих планов я застрял в Москве на воскресенье и понедельник и поеду в очередной рейс в Рузу только во вторник утром. Так что у меня есть возможность отправить Вам письмо из Москвы. То письмо, о котором я Вам писал, я отправил из "главного почтамта" Рузы и надеюсь, что к настоящему моменту оно доковыляло до Вас. Поэтому Ваша телеграмма была просто преждевременным продуктом "беспокойства здоровье", за которое (беспокойство) очень тронут и которое (здоровье) находится в полном порядке.
Но что это за "программу" Вы придумали и не является ли это порождением душевного бюрократизма, которому Вы, кажется, слегка подвержены? Давайте без программ и тактических платформ относиться друг к другу. Я слишком хорошо знаю человеческую душу, чтобы не понять, что подобного рода предначертания и планировка собственных чувств и действий являются следствием неудовлетворенности и разочарования в собственных же действиях и чувствах. Это программное самоограничение возникает там, где наличествует отказ от вольного и непринужденного полета чувств и мыслей. Ничто не должно измениться в Вашем отношении ко мне, ибо ничто не должно было вызывать каких-либо поводов к этому изменению. И если, однако, эти поводы нашлись, то я лично не считаю себя виновником их возникновения.
Отвечаю на все Ваши вопросы.
О "Клоуне". В процессе репетиций театр предложил авторам несколько реконструировать пьесу с тем, чтобы больше сконцентрировать во времени и месте все события. Само по себе законное предложение, имеющее объективно полезную цель, сводится к тому, чтобы в пьесе не было четырех картин, а только три акта (без картин). Конкретно это выражается в том, чтобы после того как цирковая атмосфера была показана во втором акте (1-ой его картине) больше уже не возвращаться к цирку, для чего в пьесе существовал 4-ый акт, вернее, картина. Таким образом, все развязки сюжета происходят в третьем, колхозном акте, венчающем весь спектакль. По этому поводу идут большие дебаты. В частности, я считаю, что перенасыщение третьего акта музыкой и событиями обедняет второй акт, который всегда в оперетте является центральным. Я боюсь этого обеднения, хотя мне стараются доказать, что суммарное впечатление не пострадает. Признавая, что суммарное впечатление действительно может не пострадать, я считаю, что в театре имеет огромное значение ход слагаемых этой суммы во времени и месте.
Если, например, у меня в клавире имеются пять сильных и красивых номеров, то далеко не все равно, как они будут распределены и в какой последовательности они будут идти. Если, например, все эти пять номеров сконцентрировать в одном, да еще последнем акте, то, хотя они все и останутся и сумма не изменится, однако, они могут потерять свою силу именно оттого, что они сконцентрированы в одном месте, в то время как в других актах не будет ни одного сильного номера.
Я Вам сознательно примитивно поясняю то, что на самом деле несколько сложнее. Но я думаю, что Вы прежде всего должны уяснить, почему возникает спор. Сейчас необходимо решить, следует ли во имя общего целого жертвовать даже безусловными вещами. Я еще этого не решил, и возможно, что убедить меня или разубедить моих оппонентов смогут только практические репетиции.
Касается ли это течение моей близящейся к концу работы? Безусловно, так как придется многое, уже сильно скрепленное, связанное органически и технически, разъединять, пересаживать на новую почву, придумывать новые скрепки, связки. Нового ничего не придется писать, но количество работы увеличится.
Ни "Крушения мира", ни "Рождения музыканта" я не читал34. Я вообще читаю мало, хотя приобретаю для своей библиотеки много книг. Читать мне некогда. Я, кажется, Вам говорил или писал, что после напряжения мозгов над клавирами или партитурами я предпочитаю читать что-нибудь не очень обязательное или что-нибудь очень интересное. Этот интерес я вижу в прочтении интереснейших музыкальных журналов дореволюционной эпохи (весьма неожиданные и поучительные выводы!). Этот интерес и душевно-мозговой отдых я вижу в прелестном сборнике "Пушкин-критик" , где собраны такие перлы ума и изысканной эстетики искусства, какие не сравнятся с художественной литературой Гладкова или Павленко35. Не забывайте, что мне поздно уже увлекаться "романтическими приключениями на социальном фоне". Мне надо умнеть, беспрерывно умнеть, чтобы быть общественно сильным человеком, способным вести за собой хотя бы ту небольшую группу композиторов, вожаком которых я являюсь. И те золотые строчки Пушкина по поводу выхода в свет "Кавказского пленника", право же, так просветляют мозг, как не просветляет его никакой Синклер, даже эпохи его дружбы с СССР. Я мало читаю, но очень много мыслю, думаю. Sic!
|