|
Исаак Дунаевский. "Когда душа горит творчеством..." Письма к Р.Рыськиной
а) одна собственная - со старшим сыном; и б) одна съемная - с младшим сыном. Правда, благодаря наличию двух дач с двумя сыновьями я имею возможность удвоить количество чистого воздуха, столь необходимого мне после московских бензинных испарений и нотных и заседательских сидений в душных комнатах. Как раз воскресенье принадлежит обычно старшему сыну, если он сам в этот день не приезжает в город для присутствия на каком-нибудь крупном спортивном состязании. Кроме того, дождливая погода часто пригоняет сына в Москву с его матушкой. А я хочу, чтобы нам ничто и никто не мешал, чтобы я мог с Вами хорошо побеседовать, поиграть Вам на чудесном моем Бехштейне. Таким образом, от Вас требуется только предупреждение с дальнейшим моим согласованием и увязкой. Конечно, ничто не помешает нам встретиться вообще. Но этого мало. Если вы со мной согласны, то и действуйте в соответствующем духе.
Судя по карте, Редкино находится в сущем пустяке от Москвы, и мне кажется, что если позволяет расписание, то Вы можете провести со мной субботний вечер, что было бы безусловно удобнее и лучше.
Приезжать в Редкино для каких-либо творческих встреч мне не хочется, но для моей машины Вы теперь в поле абсолютной досягаемости. Напишите мне, находится ли Ваша гостиница в самом Редкино, то есть в станционном поселке, или в этом пресловутом ТОСе, который, видимо, расшифровывается <как> "Торфяная станция". Так? Что касается самого торфа, то его добыча и обработка мне известны по моим наездам в Ириновку (под Ленинградом), входившую в мой избирательный округ. Это весьма грязное дело!.. А что Вас привело к торфу? Что торф Вам, а Вы - торфу? Химический состав этого вида топлива давно известен. Вообще непонятно, что Вы там делаете, и, как ни странно, Вы способствуете моей невежественности тем, что ничего мне об этом не писали.
Я меняю бумагу, так как та, с картинками, оказалась дрянь.
* * *
В Вашем письме от 9/VI Вы писали, вернее, спорили со мной о сомнениях, законно, по Вашему мнению, возникающих в связи с недостаточным знанием меня и, главное, моей "системы жизни". Вот уж, извините меня, никак не могу понять, какое может иметь к Вам отношение моя "система жизни" и в какой мере она может служить мерилом познания меня как личности - в свете наших отношений. Я не могу также понять, какое имеет значение для познания меня и какую помеху для этого познания представляет собою та разница в воспитании, обстановках, жизненном опыте и т. д., о которой Вы пишете. Ведь Вы даже не замечаете, что в самом факте констатации этой разницы Вы подтверждаете то, что Вы знаете меня. Иначе как бы Вы могли определить, что такая разница существует? Три десятка писем, по-моему, является достаточным количеством знаний о человеке. Почему Вы вообще считаете, что нужно судить только уверенно? Зачем Вам эта уверенность нужна? А гипотеза, предположение, чутье, умение что-то самой разглядеть, увидеть, почувствовать за длинной чередой строчек письма или писем? Вы же химик! И разве химический синтез летит Вам жареным в рот? Вы не приходите к нему путем кропотливого опыта, анализа, сопоставлений, смелых допущений или общений? Вы пишете, что если бы я был похож на многих Ваших знакомых, то судили бы обо мне уверенней. Вероятно, во многом я ничем не отличаюсь от Ваших знакомых, а, может быть, чем-то и отличаюсь, как отличается каждый человек от другого. Что за странное стремление стандартизировать представления о людях? Опять-таки Вы впадаете здесь в противоречие: раз Вы пишете,что я не похож на многих Вам хорошо известных людей, то этим самым Вы признаете, что я чем-то не похож на них. А раз так, то именно Вы должны знать, чем же я не похож на них. Ведь я Ваших знакомых не знаю. Откуда же мне знать, чем я от них отличаюсь? Мне кажется, что эту работу должно производить Ваше наблюдение, чутье, чувство, разум, ощущение. Вам вынь да положь все на блюдечко! Нет, матушка, это не годится! Я отлично понимаю, что Вам хочется иметь обо мне подлинное представление. Но я не вижу ничего дурного и в том, что Вы будете любить или Вам будет нравиться мой образ таким, каким он Вам кажется. Я поворачиваюсь к Вам не всей своей жизнью - это верно. Но опять-таки ничего дурного нет в том, что человек поворачивается к другому той стороной, какую он выбирает для творчества человеческих отношений. Допустима и возможность сокрытия каких-то сторон существа, которое должно считать несущественными, неважными для этого творчества отношений. Я могу быть в тысячу раз хуже, плоше, ниже того, что я показываю людям. Но если я так показываю, что они меня считают хорошим, высоким, интересным, то это значит, что я обладаю искусством познания этого высокого и интересного, обладаю способностью вызвать и в себе и в людях силы представлений и ощущений, способных создать обо мне то или иное впечатление. Не будем же спорить, что реальный образ человека - это сумма психических, физических и рациональных представлений о нем со стороны окружающих. Эти представления могут быть столь же ошибочны, сколь и справедливыми. Поэтому об одном и том же человеке говорят часто противоположно разное. Прибавьте к этому, что и сам человек не знает себя хотя бы потому, что ему свойственно всегда желать казаться хорошим, даже если он подлец, - и Вы увидите, что реальный, "уверенно" начерченный образ человека - это блеф! Литературщина!
* * *
В этом самом письме от 9/VI Вы задали мне вопрос насчет оперы. Я долго задумывался и задумываюсь над этими частями, идущими от многих людей советами писать оперу. Многие, очевидно, видят мои оперные возможности в моем мелодическом богатстве, в умении "пропеть чувство". Это конечно, важное свойство для оперы. Давайте условимся, что настоящий, всесторонний ответ на этот вопрос останется за мной. Пока же я Вам отвечу так, как отвечаю всем: нет хорошего либретто. Добавим то, что не говорю другим: я не вижу сейчас для себя возможности написать оперу на вечные темы человечества. Мы, советские композиторы, поставлены в очень невыгодное положение в сравнении с классиками. Чайковскому хорошо с "Онегиным" и "Пиковой дамой". Римскому-Корсакову хорошо со сказками насчет "Садко" и "Золотого петушка". Нам же дают Мальцева и Горбатова32. Я хотел бы видеть, что написал бы Чайковский на тему о колхозной бригаде! Я хотел бы слышать, какую музыку написал бы Римский-Корсаков, если Шехе-резада была бы звеньевой колхоза "Красный пахарь" или челночница Ф<абри>ки им<ени> Ногина! Я пока не нашел в окружающей жизни ни новой Кармен, ни нового Германа. И пока я не почувствую, что в окружающей жизни я смогу найти вечный, а не скоропортящийся образ героя или героини, которые могли бы стать персонажами такого условного жанра, как опера, до тех пор, видимо, работа над оперой будет для меня исключена. Очевидно, я не доживу до этого случая. Поэтому я и пишу то, что умею хорошо делать, и не мучаю себя на склоне лет несбыточными стремлениями.
Я Вас сердечно приветствую, желаю всяческих радостей и восторгов и крепко Вас целую.
Ваш И. Д.
20 сентября 1950 г.
Дорогая Рая! Все Ваши письма я получил. Я обязательно отвечу Вам подробно из Рузы, куда через час уезжаю работать. В Москве совершенно не дают сосредоточиться.
|