|
Исаак Дунаевский. "Когда душа горит творчеством..." Письма к Р.Рыськиной
Вы пишете, что знаете меня лишь тогда, когда я Вам пишу, то есть тогда, когда я с Вами. Но ведь можно же составить себе представление и по письмам. И мне кажется, что в наших отношениях компоненты, составляющие представление о моей личности, наиболее выпукло можно проследить именно по письмам. Ум, культура, широта представлений, вкус, отношение к людям и жизни - все это можно вывести из писем. Обо всем этом можно судить, право же, безошибочно. Конечно, за пределами писем лежит большая жизнь, полная дел, забот, действий. Но разве и эта жизнь не отражается в письмах? Ведь если человек не пишет о чем-то, то, значит, он этого и устно не скажет. А если он забыл о чем-то написать, то с таким же вероятием он может забыть и сказать.
Так что, честно говоря, я не могу согласиться в принципе с содержанием Вашего последнего письма. И хотя я хочу встретиться с Вами не менее, чем Вы этого хотите, но не думаю, чтобы наша встреча лично мне внесла много нового в мое представление о Вас.
Вы же, судя по письму, ждете от встречи со мной каких-то исчерпывающих разъяснений или ответов на Ваши колебания и неясности. По своей дружбе к Вам я, конечно, хотел бы знать о всех сторонах Вашего существа. Но если что-то мне еще неизвестно, то это "что-то", даже если оно состоит из множества элементов, не может внести в мою душу и представление о Вас никаких колебаний, ибо основное и главное мне известно. А если я ошибаюсь, то это не имеет никакого значения до тех пор, пока Вы ко мне поворачиваетесь той стороной своего существа, которая мне нравится, которая влечет меня к поддержанию и укреплению наших взаимоотношений, таких, какие они есть. Если мне что-то перестанет в Вас нравиться, то я внесу поправку в свое представление о Вашем образе, но это нисколько не снимет той радости, которая у меня была до маленького разочарования. Если мне вообще вдруг покажется, что Вы не такая, какую я себе рисовал, то это тоже не заставит меня уничтожить Вас как образ, давший мне некогда радость и удовлетворение.
Это не заставит меня сжечь Ваши письма, как я не сжег их даже тогда, когда, казалось, что Вы ушли из моего поля зрения навсегда. Мне кажется, что надо прежде всего уважать свои (!) чувства, свои ценности, накапливаемые в душе отражением или наличием чьего-нибудь образа. Главное не то, что есть на самом деле, а то, что живет в нашей душе, в нашем сердце, в нашем сознании. Это и есть в сущности единственная подлинная реальность. Все остальное в большей или меньшей степени есть условность, которую мы сами регулируем согласно нашим внутренним собственным побуждениям.
Я Вам приведу простейшее доказательство этому: один и тот же человек может Вам нравиться, а мне - быть антипатичным. Спрашивается: где же абсолютная истина? Она - в нашем представлении, в нашем понимании одного и того же субъекта или явления.
Перенося эти рассуждения на конкретную почву наших взаимоотношений, я и послал Вам отнюдь не негодующую, а упрекающую телеграмму, сущность которой заключается в том, что Вы могли бы давно уже закрепить представление обо мне как о личности.
Я исключаю музыку как элемент представления, ибо здесь можно серьезно ошибаться. Музыка очень часто не соответствует качеству души и облика человека. Но письма... Это зеркало души, зеркало ума. Вы скажете, что человек может рисоваться, хотеть казаться лучше, чем он есть на самом деле. Но разве он не сможет делать то же самое и устно?
Может быть, Вы обладаете таким слухом, что в разговоре уловите фальшивые ноты. Но надо обладать и душевным слухом, чтобы уметь читать письма. Очевидно, Вы не очень уверены в качестве этого Вашего внутреннего слуха.
Поэтому считаю Ваше последнее письмо удивительно неправильным и бьющим мимо цели во всех точках.
Получили на орехи?
Будьте здоровы и счастливы, моя Раинька. Нежно Вас целую и жду писем.
Когда Вы точно уезжаете из Ленинграда?
Ваш И. Д.
5 июня 1950 г.
Только успел заклеить конверт письма Вам, как получил Ваше. Рая! Вы ошибаетесь, думая, что Вы меня чем-то рассердили. И не это является средством заставить меня писать. И не в этом дело. Вы хорошо прочитайте письмо, которое получите одновременно с этим.
Насчет "Клоуна" могу сообщить, что в прошлый понедельник, 29 мая, оперетта была прочитана и проиграна на коллективе театра. Этот показ был очень праздничным и прошел с большим успехом. Я не могу Вам сказать, что мне больше всего нравится в моей музыке "Клоуна". Могу только сказать, что я создал произведение, которое весьма трудно исполнить. Надо обладать очень высокой вокально-музыкальной культурой, чтобы одолеть эту оперетту. Очень мало театров обладают этим свойством. Но я не могу принимать это в соображение и подлаживаться под уровень театров. Передо мной стоят принципиальные задачи развития сов<етской> оперетты, и я их осуществляю, не думая, есть ли в театрах исполнители тех или иных крупных ролей. Центральная роль Ирины - весьма крепкий орешек, и в Москве вокруг этой роли идет очень серьезная возня, ибо даже здесь в наличном составе нет настоящей Ирины. В Ленинграде, вероятно, еще будет хуже обстоять дело.
Я хочу, чтобы мои оперетты ставили перед театрами новые задачи и чтобы театры шевелились в поисках их разрешения. "Вольный ветер" тоже был такой опереттой, и я не думаю, чтобы все театры справились с ним удовлетворительно. Ленинградский театр очень интересуется "Клоуном", но у них с героинями не очень весело. Колесникова31 уже не та, пела она всегда барашком, хотя была хорошей актрисой. Среди молодежи имеются хорошие голоса, но нет актрис.
Так, спросите Вы, что же я наделал с собственным дитятей, обрекая его на такую трудную жизнь? Я Вам на это отвечу тоже вопросом: а как прекрасно будет выглядеть мое детище в хороших руках? Ведь я, честно говоря, немножко спекулирую на нетерпеливом и жадном желании театров получить мою новую оперетту.
Итак, Вы в скором времени будете находиться на болотах, сравнительно недалеко от меня. Но будете так же, если не более, недосягаемы для меня. И, как получается в романах, вероятно, в то самое время, когда Вы будете заниматься химическим анализом торфа под Калининым, я и поеду в Ленинград демонстрировать театру свою оперетту!
Жду писем.
Ваш И. Д.
Москва, 28 июня 1950 г.
Дорогая Рая! Я получил все три Ваши письма. Вы сами виноваты, что я имею возможность отвечать Вам только теперь. Несколько замечаний, и я приступлю к изложению.
1) Вам нужно было распорядиться дома, чтобы вся полученная Вами корреспонденция была переадресована на место Вашей командировки. Вы же его знали? Это дало бы мне возможность писать Вам в Ленинград без всяких опасок неполучения Вами моего письма.
2) Помимо того, что случайные совпадения не дали Вам возможности дозвониться до меня, Вы упустили возможность намного увеличить шансы застать меня дома. Для этого Вам надо было дать предупредительную телеграмму.
Как видите, все могло быть проще.
Теперь перейду к сути. Начну с Вашего последнего письма. Я очень рад и Вашим восторгам, и Вашим впечатлениям, и Вашему настроению. Меня только удивило, что Вы так быстро реагировали на все положительные стороны Вашего нового местопребывания. У меня мелькнула мысль, не придется ли Вам в дальнейшем разочароваться в этом благословенном Редкино. Но во всяком случае, пока что я очень доволен неожиданным оборотом, опрокинувшим Ваши и мои мрачные предположения. По поводу Вашего приезда в Москву я могу сказать Вам только, что я был бы очень рад Вас повидать. Воскресенье, к сожалению, неудачный день для того, чтобы нам увидеться так, как я хочу. А я хочу, чтобы мы с Вами встретились у меня - без того, чтобы меня что-то торопило или заботило. Одним словом, я хочу, чтобы мое время принадлежало этой встрече. Возможно, что это так и произойдет, если Вы не нагрянете неожиданно в Москву и там поставите меня в невозможность заранее согласовать свою текущую жизнь с Вашим приездом. А текущая моя жизнь нынешним летом состоит из работы и путешествий по двум дачам, из которых:
|