|
Исаак Дунаевский. "Когда душа горит творчеством..." Письма к Р.Рыськиной
Для меня очень неприятно и непонятно было "деликатное" устранение меня из состава Сталинского комитета <по присуждению премий>, членом которого (и очень активным) я был шесть лет.
Все это, как выяснилось потом, было отзвуками того, о чем я уже говорил выше. Только близкие, очень близкие, люди знали, как твердо и внешне равнодушно я воспринимал эти удары по моему общественному положению. Но я всегда знал, что музыка меня породила, музыка - только она - может меня снова поднять в глазах тех высших сфер, откуда у нас идет официальное признание. В сущности, мне эта "опала" не мешала. Я прекрасно работал, а любовь и популярность моя среди народа не только не была поколеблена, но, несмотря на все старания и глупые уколы обывательского руководства искусством, даже увеличивалась. Но я чувствовал всегда это сдержанное официальное отношение. Кроме того, было много разговоров вокруг этой темы. Особенно они увеличились, когда я не получил Сталинск<-ой> премии за "Вольный ветер" - единогласно прошедший в Сталинск<ом> комитете. Эти разговора получили новую пищу после моего юбилея. "Что-то неладное в отношениях к Дунаевскому". Таков был общий тон.
И вот теперь этому всему кладется конец.
Вы знаете, что у нас привыкли к инструкции. По инструкции к человеку оказывается и уважение и любовь. Характерно, что "Советское искусство" совершенно по-хамски отнеслось к моему юбилею. Но стоило появиться Указу <Президиума Верховного Совета РСФСР от 27 апреля 1950 г.>, как эта же газета с превосходным уважением печатает и Указ <о присвоении звания Народного артиста> и статью обо мне29. Значит, теперь уже можно хвалить, можно не скрывать уважения и т.д.
Вот почему, применительно к нашим такого рода привычкам поведения, присвоение звания открывает некоторые важные возможности, облегчающие мою творческую и общественную деятельность. Поздравлений я получил массу. Мое звание встречено действительно с большим восторгом. Не поздравили меня только... Блантер и Новиков. Так им и надо!30
Раинька! Вы спрашиваете насчет "Смелых людей". Я решительно был вынужден отказаться от этого, ввиду очень неприятной обстановки, сложившейся вокруг этого фильма. Ну его к дьяволу! Работы и без того достаточно!31
Пускай Вас не удивляет пестрота средств написания моего письма. Начал я с шариковой ручки (будь она трижды проклята!), перешел на карандаш, так как в чернильнице не оказалось чернил. Потом пришла уборщица, которую я попросил налить чернил, и последняя стадия письма оказалась, таким образом, наиболее приличной по виду.
Будьте здоровы, мой друг. Желаю Вам счастливого переселения. Не забудьте же прислать мне Ваш новый адрес и телефон. Боюсь уже говорить, но думаю, что в мае буду в Ленинграде.
Целую Вас нежно.
И. Д.
28 мая 1950 г.
Бездну времени не разговаривал с Вами, моя дорогая Рая!
Вы даже не знаете, как близко мы с Вами стояли перед встречей в прошедшие несколько дней. Дело в том, что в Ленинграде с 25-го, сразу же после московского пленума Правления Союза композиторов, должен был открыться специальный ленинградский пленум с показом новой музыки и дискуссией. От секретариата в Ленинград была выделена комиссия, в которую я сам напросился. И вдруг все лопнуло. 29-го, то есть завтра, назначена сдача моей новой оперетты перед всем коллективом театра. Отложить эту сдачу было невозможно из-за отъезда директора в отпуск 30-го числа. Таким образом, мне пришлось отказаться от поездки. Но при всем моем сожалении я утешаю себя тем, что Вы сами не хотели моего приезда в мае. Почему - Вы так и не объяснили. На какие такие болота под Москвой Вы собираетесь в начале июня?
Судя по тому, что завтра я играю свою оперетту, Вы можете сделать вывод, что вчерне я ее закончил. В театре идет грызня из-за распределения ролей, поэтому до сих пор практически не приступили к урокам и репетициям.
Поздравляю Вас от всей души с новосельем. Желаю Вам на новом месте счастья, здоровья и благополучия. Не издевайтесь над цветовой гаммой содержимого Вашего нового жилья. Это - дело наживное. Самое главное - своя комната. А уютно ли в ней?
Теперь по поводу того места в Вашем последнем письме, где Вы пишете о моей резкости.
Рассказам обо мне не очень верьте. Вам наговорят непомерно много хорошего и уйму дряни. Резкий ли я человек? Видите ли, Раинька, многие принимают за резкость мою прямоту суждений. Это - черты моей натуры. Если взять сферу людей, так или иначе сталкивающихся со мной, то в этой сфере царит еще проклятая обтекаемость суждений. Я имею громадный авторитет среди своих коллег. И одно это уже не позволяет мне быть обтекаемым и добрым там, где я не имею права быть добрым.
В творческих вопросах в музыке я беспощаден. Эту беспощадность я заработал всей своею жизнью, честной, прямой, как честна и принципиальна вся моя творческая и общественная деятельность. Бичуя людей за их грязь, творческую недобросовестность и безответственность, я сам показываю им пример обратного. Вот почему, при всех страшных рассказах обо мне и моей резкости, при всех личных обидах на меня, собрание композиторов, людей индивидуально настроенных, мелких собственников и, увы, шкурников, раздираемых злобой и завистью, единодушно голосует и аплодисментами встречает избрание в председатели самой трудной и многочисленной секции Союза самого резкого и непримиримого человека - Дунаевского.
Справедлив ли я? В меру своего понимания явлений и вещей я кажусь себе справедливым. Остальное - дело спора. На честный поединок я всегда иду с полной охотой. А если взять вопрос шире, то бог мой, сколько же добра я сделал людям! Сколько подлинной и мягкой человеческой ласки я дал многим и многим! И уж, если хотите, то слишком много несправедливости было по отношению ко мне. Я не обижен на Вас за "проповедь". Вы просто меня не знаете, а рассказы людей - не очень твердая опора для мнения. Что касается того, что люди, которые считают себя обиженными мною, возможно, пакостят в своих отношениях ко мне там, где только они могут, то я предпочитаю иметь из десяти человек девять врагов или недругов, но не лишать себя удовольствия высказать честно то, что мне кажется важным и нужным. Бог с ними, с недругами! Их недружелюбие стоит столько же, сколько и их "дружба". Я слишком это хорошо знаю, чтобы довольно крепко стоять на своих убеждениях.
Раинька! Я крепко Вас целую и желаю Вам всего самого лучшего.
Жду Ваших писем.
Ваш И. Д.
4 июня 1950 г.
Мой друг! Я не понимаю, почему Вам важно иметь обо мне то представление, которое отвечает истине. Вот передо мной лежит Ваше последнее письмо, целиком посвященное теме "истинного образа". Вы показываете себя в отношении ко мне какой-то постоянно шатающейся во мнении, никак не могущей толком определить, кто же я такой. А зачем Вам это нужно? И почему Вы не хотите считать истинным именно то представление обо мне, какое у Вас сложилось сообразно вашему желанию? Что означает употребляемый Вами термин "правильный образ", и бывают ли вообще правильные образы, то есть правильные представления о человеке, свободные от всяких ошибок и поправок? Думаю, что не бывают. Человек никогда не показывается весь - даже очень близкому человеку, с которым он долго живет и на виду у которого протекает вся его жизнь и деятельность. Этому служат доказательством тысячи примеров окружающей нас жизни. Сложность человеческого механизма другого положения и не может дать. Мне кажется это настолько ясным, что нет надобности приводить доказательства. Достаточно сказать, что постигающие нас разочарования всегда приходят после, казалось бы, точного и исчерпывающего знания человека. Много лет знаешь его, любишь его, привыкаешь к нему, такому знакомому в подробностях и деталях, и... вдруг, как гром среди ясного неба, он поворачивается к тебе такой стороной, которую даже и предполагать было трудно. Такими же неожиданными бывают и очарования, но, впрочем, значительно реже.
|