|
Исаак Дунаевский. "Когда душа горит творчеством..." Письма к Р.Рыськиной
Мечта там, где есть дали, где есть путь к прогрессу, к новому, к счастью человека! И не может быть мечты в движении назад!
Вот чему учит меня замечательная книга одного прекрасного Человека - Макаренко!
Извините меня за подобное излияние чувств. Если Вы так же случайно, как и я, не читали этой книги, прочитайте, а я буду завидовать Вам, что Вы коснетесь глазами и душой этих трепещущих жизнью страниц.
* * *
Ваше письмо я получил. Так как к моменту его отправки Вы не успели получить моего письма, то меня не удивляют Ваши недоуменные вопросы.
Что касается того, могу ли я понять Вашу радость по поводу получения комнаты, то я должен Вам сказать, что я не принадлежу к числу людей, забывающих свою биографию. А в моей биографии были такие периоды, что, право же, я могу не только понять Вашу радость, но и горячо порадоваться вместе с Вами. Поздравляю Вас от всей души и прошу на радостях не забыть мне сообщить Ваши "кардинали", как сказал (вместо "координаты") некий инструктор Академии Педагогических Наук.
Вы совершенно правы, отдавая предпочтение певице25 в исполнении "Каким ты был". Я полагаю, что это очень простая песня, и ее нужно петь без всякого трагизма, а нежно, душевно и, главное, просто.
В фильме "Стадион"26 Марш энтузиастов вставлен не мной, а режиссурой, у которой не хватало музыки. Я уехал тогда в Хосту, и картина оформлялась без меня.
Поздравляю Вас с летом. Неужели мы не увидимся скоро?
Крепко целую Вас, мой милый друг, и желаю Вам счастья.
Ваш И. Д.
7 мая 1950 г.
Дорогая Раинька! Я опять в Старой Рузе. Надо сочинить третий акт "Клоуна" и поставить, наконец, то замечательное слово, которое принято ставить, когда работа закончена: йпе, или по-русски "конец". Хорошее слово!
Вы не представляете себе, как здесь хорошо! Вот Вы хвалите меня за мое умение высказывать свои впечатления. Да! О людях, о явлениях общественной жизни, о книгах, нотах и т.д. А вот о природе - не умею. Я становлюсь нем. А ведь правда - описать природу невозможно. Вот здесь, например, есть река Москва. Один берег высокий, покрытый густым лесом. Отсюда видны далекие извилистые речки. Я убежден, что нечто подобное Вы видели десятки, может быть, сотни раз. Но точно подобное, то есть именно то, что восхищает меня сейчас, Вы не видели. И не потому, что это выдающаяся красота, а потому, что природа неповторима. А спасать ее так, чтобы представить себе все это отличие от уже виденного, - невозможно. Я всегда не любил в романах некоторых русских писателей это стремление на десяти страницах скрупулезно описать природу. И с детства я до сих пор сохранил привычку перелистывать эти страницы как досадную ненужность. Природу нужно видеть, чтобы ощутить ее красоту.
Поверьте мне, что здесь красиво. Вероятно, не более, чем в других местах, таких же или приблизительно таких, особенно в такое чудесное время, как май. Но... вдруг сильно похолодало.
Итак, я здесь всего на четыре дня, в течение которых хочу со своими соавторами27 точно наметить третий акт. Мы приехали сюда вчера. Сейчас раннее чудесное утро. Соавторы мои еще спят, а я решил написать Вам, используя те чудесные часы утра, когда уже не хочется спать, но еще рано кушать, а еще более не хочется работать.
Ваше поздравление, за которое я Вам очень благодарен, свидетельствует о том, что Вы знаете о радости, пришедшей в мою жизнь с некоторым опозданием, но тем не менее не теряющей своего значения28. Я даже доволен тем, что присвоение не совпало с юбилеем и, благодаря этому, лишено той непременности, которая именуется именинным подарком. Для меня лично это событие важно только в одном. И об этом я Вам расскажу.
Дело в том, что одно время (1942-1946) вокруг моего имени распространялись самые нелепые и безусловно враждебные мнения, будто я исписался и умолк, будто я не в состоянии был отобразить военную эпоху в песнях и т.д. Мало того! Некоторые сволочи из ленинградских композиторских кругов напустили туман вокруг моего отъезда из Ленинграда, исказив не только факты, но и придав им двусмысленное толкование. Так, например, моему отъезду, происшедшему 25 мая 1941 года, был придан характер бегства из Ленинграда, характер гражданской трусости. Вы же понимаете, что 25 мая 1941 года я не был осведомлен о предстоящей войне, а уехал в поездку с железнодорожным ансамблем, а семья моя 29 мая уехала, как обычно, на дачу под Москву. Я действительно больше не вернулся в Ленинград, так как это было глупо в условиях того времени. Поэтому я предпочел уклониться от перспективы превращения в труп или, в лучшем случае, от перспективы стать дистрофиком, а решил приносить пользу стране на том участке, на котором застала меня война. Я во главе моего ансамбля, что Вам уже известно, изъездил много тысяч километров, неся всюду заряд песни, призывной и бодрой. Меня никто никуда не призывал, никто не определял свыше моего места в разрядившейся катастрофе (а я этого, кстати, ждал).
Поэтому, когда я получил предложение от Главного политуправления Красной Армии об обслуживании тыла 1-ой очереди, я с охотой и гражданским энтузиазмом приступил к выполнению своей задачи. В дальнейшем эта задача была по необходимости расширена, так как нас просто не пускали в Москву до мая 1943 года. За эту работу во время войны я получил два ордена - Кр<асной> Звезды и <3нак> Почета.
Но не этого хотелось "друзьям", возглавляемым в<ре-менно> и<сполняющим> о<бязанности> председ<ателя> Лен<инградского> Союза композиторов Богданову-Березовскому. Этот подлец, которому я так много сделал хорошего, бомбардировал соответствующие организации телеграммами, что председатель Дунаевский покинул свой пост и бросил Союз на произвол судьбы. Ему хотелось, чтобы я вместе с ним сдирал занавеси в помещении Союза и менял их на 100 граммов хлеба. Это все понятно, и трудно осуждать людей, очутившихся в Ленинграде в столь тяжелом положении. Но если было много людей, которые не успели, не смогли покинуть вовремя город, то было множество таких людей, которые в дальнейшем превратили в героизм свое нежелание успеть уехать из Ленинграда. С большой надеждой они ожидали Гитлера, но когда они увидели, что дело это становится безнадежным, - вот тут-то они больше всего стали кричать о своих доблестях и уже поневоле стали преодолевать в целях обыкновенного самосохранения ряд нечеловеческих трудностей. Однако подлые и мелкие душонки, обжегшись в своих надеждах, не могли отказать себе в удовольствии зверино ненавидеть любого человека, сумевшего оказаться в иных условиях.
Как бы то ни было, но туман и сплетни, соединяемые с явными антисемитскими тенденциями, вероятно, оказали в известный период и в известной мере свое действие на мое официальное, что ли, положение.
|