|
Н.Шафер. Дунаевский сегодня. О симфоническом мышлении Дунаевского
Особая тема для разговора - это увертюры Дунаевского. Их объединяет яркая театральность вне зависимости от предназначения. Их музыка отличается структурной четкостью, логическим развитием противоборствующих и однотипных образов, а также той свободой изложения, которую принято называть "стихийной", но которая на самом деле порождена неуемной фантазией в сочетании с профессиональным совершенством. Возьмем ту же увертюру к кинофильму "Дети капитана Гранта". Какая здесь волнующая сплоченность различных образов и настроений! Безумно жаль, что во второй редакции автор изъял волевую "ударную" концовку и заменил ее возвратной тревожной темой, которой начинается увертюра. Но в то же время понимаешь закономерность авторского решения: ему было важно, чтобы крайние разделы увертюры были созвучны в своей "предупреждающей" тревожности и чтобы тема романтического подвига не была уподоблена слушателями легкой увеселительной прогулке по океанским просторам. Гармоническая смена контрастных настроений - отличительные качества увертюры к кинофильму "Вратарь". Композитор внимательно вслушивается в интонации народных попевок, с тем чтобы их плавно чередовать с собственными маршевыми ритмами, и, пользуясь приемом свободного вариационного развития, обобщать основные мелодические темы фильма. А в увертюре к оперетте "Белая акация" главная тема построена на широкой и раздольной мелодии, взятой из арии Тони "Любовь моя - море". Изложенная в оркестре и подхваченная хором без слов (как вокализ), увертюра создает поэтический образ волнующегося моря, заманчиво зовущего в свои дали. Нет, это не просто звуковой пейзаж. Это образ моря, одухотворенного людьми, которые не могут жить без него и которые навечно связали с ним свою судьбу. Оригинальность же увертюры к "Золотой долине" в том, что, за исключением первых пяти тактов, которые воссоздают тему гор (несколько в ином изложении тема гор повторяется перед финалом увертюры), весь остальной ее материал представляет собой свободную фантазию на две-три темы из оперетты, изложенную в жанре вальса, - редкий образец увертюры-вальса. Вальсовые темы лиричны и светлы, но заключают в себе и элементы драматического пафоса. Невольно вспоминается романтический вальс из кинофильма "Моя любовь", который также содержит в себе скрытый драматизм и является образцом редкого вальса - сонатного. По этому поводу Л. Ауэрбах точно подметил, что "Дунаевский сумел уложить несколько оригинальных тем вальса в обязательные разделы сонатной формы - вступление, главная партия, побочная, разработка, реприза, кода - и сделал это с таким мастерством, что сама "сонатная конструкция" вальса доставляет эстетическое наслаждение, как, впрочем, и ее тематическое музыкальное наполнение"6. Хотелось бы добавить, что главная тема гениального вальса А. Хачатуряна из его музыки к драме М. Лермонтова "Маскарад" обязана своим рождением именно вальсу Дунаевского.
Как под лучом прожектора, симфоническое мышление Дунаевского наглядно предстает в музыкальной драматургии его сценических произведений. Вообще как музыкальный драматург Дунаевский наиболее впечатляющ в финальных сценах своих оперетт, в особенности в финалах первого и второго актов оперетты "Вольный ветер". Структура финала второго акта здесь основана на логическом развитии музыкальных образов, на преображении лейтмотивов, на удивительном сочетании речитативных и песенных форм. Индивидуальный почерк композитора легко угадывается в неповторимо-своеобразном переходе от чувства окрыляющей радости к большому драматическому пафосу - переход этот настолько плавен, что сразу определишь, когда он начинается: резкая перемена в содержании текста сопровождается переменой в музыке лишь через две музыкальные фразы; темп же после этого некоторое время еще продолжает оставаться прежним. Речь идет о "Свадебных куплетах", которые завершаются сценой отречения Стеллы от своего жениха Янко - сценой, где индивидуализация главных действующих лиц средствами музыки достигает кульминации (здесь же и кульминация сюжета). В этой сцене воистину активен хор, бурно "вмешивающийся" в размолвку между героями, сами же герои проявляют, казалось бы, не свойственные им прежде черты: Стелла - решимость ("Деньги - нашей земли божество!") и чувство трагической обреченности ("Нет, я не шучу! Я сегодня совсем не шучу!"), Янко - почти явную сентиментальность ("Стелла, ты ли это?"). Но в том-то и дело, что наши герои проявляют свои "новые" качества не случайно: они как бы обмениваются "старыми" качествами под влиянием неожиданно возникших обстоятельств. Ведь решимость Стеллы - это не что иное, как способность к высокому самопожертвованию (а разве Янко, мужественно сражаясь в партизанах под именем Стефана-мстителя, не готов был к самопожертвованию в любую минуту?). А некоторая сентиментальность Янко - разве это не отзвук чувств Стеллы, ее бескорыстной, искренней любви к нему? В партитуре Дунаевского мнимая контрастность героев - показатель их полной гармонической слитности. Поэтому так трагичен, так возвышающе скорбен уход Стеллы, от которой отказываются все ее друзья и Янко, потому так мужественно и просветленно звучит после этого матросская песня "Моряки, моряки": в ней - клятва на верность в дружбе перед лицом "измены" в любви, в ней же и надежда на то, что все будет хорошо...
Но и в малых жанрах с достаточной полнотой проявляется симфоническое мышление Дунаевского. Композитор принципиально не разграничивал "малые" и "большие" жанры, и о своем отношении к этой проблеме он четко заявил в письме от 13 мая 1955 года к той же Ирине Серой:
"Я решительно отвергаю приоритет большой формы в вопросе правдивого и исчерпывающего отношения творческой личности к жизни. Для меня маленький романс Рахманинова "Сирень" - столь же чистая и глубокая поэма любви, что и "Ромео и Джульетта", а c-moll'ный этюд Шопена - не меньшая революционная или душевная буря, чем героическая симфония Бетховена. Отсюда идет и мое отношение к симфонизму, при котором (отношении) симфонизм может присутствовать как метод музыкального мышления в лирической песне и отсутствовать в четырехчастной симфонии"7.
И вот, так и не осуществив замысла большой симфонии, Дунаевский продолжал создавать песенные образы, отличающиеся подлинной симфоничностью музыкального развития, Драматическим пафосом и скорбной торжественностью с первых же тактов захватывает нас кантата "Мы придем!", написанная композитором в годы войны на стихи Леонида Мартынова. Упоителен симфонизм "Золотой долины": переплетение и "сквозное" развитие лейтмотивов на протяжении всей оперетты подчинено тонкому психологическому раскрытию чувств в пределах самостоятельного музыкального номера - вспомним хотя бы скрипичный эпизод в популярном романсе Николая "Когда туманом город весь окутан". Оригинальна композиция лирической песни "Молчание" (из кинофильма "Веселые звезды"): патетический оркестровый эпизод как бы "выводит" слушателя из сферы "чистой" лирики, передавая различные оттенки тревоги и грусти, без которых немыслима даже самая светлая и безоблачная любовь. А с какой энергией нарастает мелодическое движение в песне "Хорошо!" (кинофильм "Испытание верности"), когда хор развивает основную тему, предварительно изложенную солисткой! И с какой необыкновенной страстностью Дунаевский расширяет мелодию в знаменитой "Заздравной" (кинофильм "Весна"), только лишь мимоходом (но с каким эффектом!) давая возможность солистке показать свою технику, потому что смысл песни не в техническом материале, а в радостной праздничности и стихийной раскованности.
|