|
И.Дунаевский "Если Вам нужны мои письма..." Письма к Л.Вытчиковой. Пиcьма И.О.Дунаевского к Л.Г.Вытчиковой. 1953 год.
Основа конфликта в Вашей душе - мое невыполненное обещание приехать к Вам. Из-за этого моего проступка Вы грубо и зло со мной разговариваете. Из-за этого Вы, тая свою обиду, пишете мне не сразу из Москвы, где мы с Вами живем, где нас могут связать и телефоны и быстрая почта, а пишете из Киева, и то подчеркиваете, что пишете, потому что просто некому писать. Не кажется ли Вам, что Вы уже этим всем преступили чудесный и особый стиль наших отношений. Теперь дальше.
Я признаю свою невежливость: я не написал Вам "хоть две строчки" в объяснение своего поступка. Формально Вы правы. Но почему бы Вам не подумать об этом: "Значит, он не смог". А Вы вместо этого пишете: "Если Вы действительно хороший и внимательный человек..." и т.д. Почему "если" и почему "действительно"? И почему этим фактом Вам понадобилось измерять степень действительности моих качеств? У меня могут быть и, наверное, имеются недостатки характера как органические, так и случайные, и Вам (как и мне Ваши) совсем не нужно оценивать и взвешивать их, поскольку они не влияют на наши отношения, так как эти отношения свободны от влияний наших дефектов.
Конечно, вам будет больно, если Вы узнаете обо мне что-нибудь плохое. Но если это плохое никак не влияет на отношение к Вам, если Вы этого плохого не замечаете во мне, станете <ли> Вы порывать со мной? Не думаю. Не думаю потому, что наши жизни не сплетаются в их течении и что только в этой области, где мы с Вами связаны, возможны конфликты, так или иначе могущие влиять на отношения.
Но моя невежливость не органична, а случайна. Я не хотел Вас обидеть и не думал, что это приведет Вас к разочарованию. Но оказывается, что дело не в обиде, а еще и в Вашем настроении. Тут уж я должен обидеться. Нельзя меня делать объектом настроений. Я совсем не подхожу для этого. Это и есть довольно своеобразно выраженная фамильярность и продукт неуважения. Во всяком случае, я, человек на много старше Вас, не осмелился бы подвергать Вас влиянию моих настроений, особенно злых и плохих (хороших - пожалуйста). Вы правильно пишете, что никто из нас не обязан писать. Конечно, я глубоко ценю всякую искренность, даже злую и неприятную для самолюбия. И Вы очень хорошо сделали, что написали мне все так, как чувствуется и думается. Но уважение к человеку, бережение хорошего в нем и того, что он Вам может дать и дает, заключается именно в том, чтобы выбирать для искренности и прямоты моменты не случайных настроений, а глубоко выверенных ощущений. Ведь все-таки должны Вы делать разницу между письмом мне и какой-нибудь Вашей приятельнице. Если считать, что человеческая жизнь должна быть использована для того, чтобы можно было умереть с чувством удовлетворения прожитым и пережитым, то имейте в виду, Людмила, что письма являются одним из трудных проявлений нравственной и интеллектуальной деятельности человека. В беседе устной всегда можно исправить оговорку, невежливый тон, обиду, грубость. Исправить тут же, на ходу! На устную беседу Вы можете быть вынуждены, несмотря на то, что Вам ее не хочется вести, у Вас нет времени или подходящего настроения. На письмо Вас никто вынудить не может. Вы его пишете по внутреннему влечению, в часы свободные или такие, когда Вам нравится или хочется. Я помню Ваши письма, писанные мне среди занятий, по поводу слушанной по радио вещи или мелькнувшей мысли. Письма -чудесные документы души и мысли, но то, что в них написано, не так просто стереть или зачеркнуть. Пока Вы написали, пока я получил и ответил, проходит время, в течение которого написанное успевает зафиксироваться в сознании и чувствах. Поэтому нельзя делать письма только продуктом меняющихся настроений. Они должны быть продуктом сложившихся отношений, при которых меняющиеся настроения играют весьма незначительную роль.
Я не знаю всей суммы Вашего отношения ко мне. Но я охотно верю Вам в том, что это отношение хорошее, доброе, что Вы мой друг, любящий и следящий за моим творчеством, что я Вам нужен для корректуры Ваших взглядов на вещи и окружающее, что Вы во мне ищете дружеской помощи там, где Вы можете в ней нуждаться.
Но я также должен верить в высокое качество Вашего отношения ко мне, основанного на глубоком доверии и уважении ко мне. Причем это доверие и уважение являются как бы вехами, строго ограничивающими само содержание Вашего отношения, его стиль. К сожалению, я не вижу этого в Ваших двух письмах из Киева, наполненных весьма резкими критическими замечаниями по моему адресу как человеческой личности.
"Я понимаю,- пишете Вы,- что чуткости и внимания на всех не всегда может хватить, так нужно иметь меньшие масштабы своих благодеяний. А если они действительно не велики, так это опять-таки хуже для Вас. (Простите, опять, кажется, грубость)".
Вы посмотрите и вдумайтесь в эту цитату из Вашего письма. Она более чем груба. Грубость можно простить. Но разве можно прощать или не прощать Вашего мнения обо мне? Именно оно, это мнение, водило Вашей рукой и привело Вас к грубости, ибо, видимо, без грубости и прямого оскорбления ("бумажный друг") Вы не смогли бы выразить наилучшим образом то, что Вы хотели обо мне сказать. Но имя этому мнению - разочарование. Это чувство не подвергается опровержению. Оно возникло в Вас под влиянием внешних факторов (неисполнений слов и обещаний за 4 года!). Оно возникло в Вас, хотя Вы должны были понять, что именно я "не мальчишка" и что, очевидно, у меня были веские причины для невозможности, например, визита к Вам, который Вы рассматриваете с точки зрения какой-то "полезности". Чувство осторожности и уважения должно было бы подсказать, что мне, человеку не свободному в своих действиях и очень занятому, весьма трудно сочетать свои желания (всегда искренние) с большой Вашей занятостью, с условиями Вашей жизни, при отсутствии быстрой связи и т.д. Когда я, наконец, приехал к Вам, Вас не было. Я не обиделся, так как знал, что еду на риск не застать Вас. Вы не известили меня о Вашем отъезде в Киев, и я долгое время думал, что Вы в Москве. Между тем летнее время, которое я вообще очень люблю, было бы значительно удобнее для наших личных встреч. Я часто уезжаю из Москвы - то в Рузу, то на гастроли. Это я всё пишу Вам не для оправдания, а для того, чтобы показать, как Вы неосторожны в Ваших предположениях и выводах. Я очень сожалею, что Вы потеряли доверие, а вместе с ним и уважение ко мне.
Вы пишете: "Поймите, милый Исаак Осипович, нужно мне кому-то(?) что-то(?) из себя отливать, и вот сегодня - грубое, а ведь всегда самое хорошее я к Вам несу из моей души; может, часто скупо, мало, но больше мне и нельзя".
А вот я Вам могу так сказать: "Поймите, милая Людмила, что нельзя такое писать Исааку Осиповичу". Что это значит - "кому-то", "что-то"? Почему Вы меня относите к "кому-то", да еще после того как я написал Вам в Киев по такому же поводу (писать Вам кому-то надо было - так Вы написали мне)? Это намеренное оскорбление? Или невольное - от молодости?
Почему Вы должны мне писать "что-то"? Почему Вам "нельзя" писать больше, глубже о том хорошем, что Вы несете мне из своей души, а можно писать много грубого, оскорбительного и неуважительного? Вот этого я никак не пойму. Если сможете и захотите, то напишите, постарайтесь объяснить - причем так и быть, я готов получить от Вас еще порцию "хорошей грубости", идущей от Вашей души.
Будьте здоровы и радостны. Желаю Вам хорошо отдохнуть.
И.Д.
Москва, 30 июля 1953 г.
Дорогая Людмила! Приехав на день из Рузы, застал Ваше письмо и, тронутый его теплотой, спешу Вам написать те несколько слов, которые уверят Вас в моем нежном ответном чувстве к Вам, да и нужно ли Вам мое подтверждение? Учтите, Люда, что в жизни культурные люди (а я себя, извините, причисляю к ним) не смиряются с грубостью, не прощают или не не прощают ее, а просто уходят подальше от нее, избавляют себя от нее. То обстоятельство, что я глубоко по-дружески и по-товарищески реагировал на Ваши "вспышки", уже само по себе должно Вам сказать, что я во всяком случае понял Вас и не собираюсь делать никаких "катастрофических" выводов.
У Вас много хорошего и честного в душе и сознании и... я просто привык к Вам, привык к Вашей неудовлетворенности, искательству хорошего и ценного, к Вашей наивности и неуравновешенности. Вы и меня не пощадили в желании быть правдивой и искренней. И это очень хорошо. Но одну ошибку Вы сделали: Вы подошли ко мне со всеми мерками Ваших отношений к окружающим Вас товарищам и сверстникам. А этого не должно было быть по двум главным причинам:
1) Я лучше их, старше и интереснее (извините за "хвастовство").
2) Ваши отношения и чувства ко мне должны были бы лежать в Вашей душе как-то особо, отдельно, не смешиваясь ни с чем и ни с кем. Согласны ли Вы со мной, Люда? Ведь правда, что это в Вас должно было быть совсем особым, непохожим ни на что, потому что и возникло оно ведь не на обыденной почве?!
Ни мнительность Ваша, ни подозрительность не должны были управлять Вашими мыслями обо мне. Это не то и не так. И, пожалуй, это единственная горечь, которая остается у меня от Ваших предыдущих писем. Ну -и на этом кончим наш "конфликт".
Так пишите мне большое и хорошее письмо, которое Вы мне обещаете. Я буду его ждать. Сейчас отбываю снова в Рузу. Особенно значительного ничего не сочиняю. Много работы предстоит впереди, осенью, когда приеду из Мацесты, где буду ваннами лечить свой эндартериит (не работает в должной степени правая нога).
Будьте здоровы, отдыхайте хорошо и знайте, что в Москве я обязательно всё-таки поймаю Вас и хорошенько "отдеру" за всё.
Ваш И.Д.
Москва, 23 декабря 1953 г.
Дорогая Людмила! 10 октября поздно вечером я приехал из Сочи, где в течение 35 дней лечил свою болезнь (эндартериит). Хожу с палкой - ходить трудно. Болит правая нога, пульсация крови в которой до и после лечения равна нулю. Вот какие дела! Но еще более плохие дела, как я вижу, у Вас.
"Ужасно ровное душевное состояние сейчас и... как-то ничего не поднимается внутри, чтобы писать, говорить, думать"...
Э, друг мой, надо с Вами поговорить, рассмотреть Ваши глаза (хоть и под очками), взять Вас нежно за руку и прикоснуться к Вашей душе, если позволите.
Напишите мне Ваш недельный распорядок - утро и вечер. Я приспособлю свой к Вашему. Обязательно надо повидаться. Тогда и поговорим обо всем.
Подумать только: Вы кончаете институт, скоро будете инженером. А давно ли я встретился у метро "Площадь Революции" с юной первокурсницей, написавшей мне письмо о "Кубанских казаках"?
Время летит...
Так жду Вашего письма.
С самым искренним и нежным приветом
Ваш И.Д.
|