Наум Шафер. Дворняги, друзья мои...

Горький плод дилетантства

Он попал в точку: ничего другого предложить я не мог.

На каком-то этаже хлопнула дверь. Мимо нас прошла старуха с маленькой девочкой. Старуха неприязненно оглядела нас всех, но ничего не сказала.

- Вы понимаете, что сейчас будет, - сказал Феликс Аронович, - Эта карга просто постеснялась вас. Она больше других ворчит на моего Аскольда... Люди будут выходить и заходить. Вы понимаете, как они начнут на всё реагировать?

- Тащите, - лаконично и обречённо ответил я.

Феликс Аронович двумя руками снова стал натягивать повод, собака отчаянно сопротивлялась, но он всё-таки дотащил её по ступенькам до дверей первого этажа.

- Передохнём две-три минуты - и дальше, - сказал он.- Лишь бы кто-нибудь не открыл дверь... Будем тащить её с небольшими передышками. На промежуточной площадке между первым и вторым этажом снова отдохнём. Ну, с Богом!

Но Бог нам не помог. Собака на этот раз решительно не поддавалась, и сдвинуть её с места было невозможно по той простой причине, что она легла и не хотела вставать.

- Что же мы? Так и будем стоять около чужих дверей? - забеспокоился Тарасуло. - Хоть до промежуточной площадки дотащить!

С истово-серьёзным видом (если можно так сказать) он стал осторожно тащить лежащую собаку вверх по ступенькам... и дотащил-таки до промежуточной площадки. До сих пор не понимаю, как ему удалось это сделать. Вероятно, собака находилась в трансе - в состоянии временного безразличия.

- Если она и дальше не будет сопротивляться, то минут через десять мы уже будем у дверей моей квартиры, - удовлетворённо произнёс Феликс Аронович. - Лишь бы шейные позвонки у неё не треснули...

На промежуточной площадке психологически было легче, поэтому мы позволили себе роскошь - поговорили немного на посторонние темы, в частности о школьных сочинениях, которые были представлены в этом году на золотые и серебряные медали. Затем Тарасуло вновь стал волочить собаку. Также относительно легко дотащил её до дверей второго этажа, но тут случилось непредвиденное (вернее, предвиденное, но неожиданное). Щёлкнул замок, и открылась одна из дверей. Лада у меня на руках громко залаяла, а овчарка вскочила и стала рваться вниз. Феликс Аронович едва устоял на ногах, ещё секунда - и овчарка могла его увлечь за собой. Ему всё же удалось удержать повод. Затем собака повела себя как-то странно. Она несколько раз становилась на задние ноги, а передними перебирала в воздухе, как будто выступала в цирке. У меня сердце разрывалось от жалости к ней. Собака не протестовала, она пыталась нас в чём-то убедить, взывала к нашим чувствам, просила, умоляла... Казалось, она говорила: "Уверяю вас, я ни в чём не виновата, я не злая, никого не кусаю, не тащите меня наверх, мне очень страшно, пожалейте, не казните..."

...Вот я пишу об этом и думаю: грош цена моей образованности и эрудиции! Ведь я же совсем недавно прочитал повесть Платонова "Джан"... Да и без Платонова давно знал, что нельзя действовать подобными методами. Нельзя никого насильно заставлять быть счастливым - ни человека, ни животного! Именно такими методами Сталин приобщал людей к социалистическому "раю". А кому нужен такой рай? Кому нужно, чтобы его, связанного и униженного, тащили вперёд и вверх - к светлому будущему?

...Поскольку собака опять перестала сопротивляться, Тарасуло быстренько протащил её до следующей промежуточной площадки. Впереди был третий этаж, ещё одна площадка и, наконец, четвёртый этаж. До третьего этажа кое-как добрались, а дальше, когда осталось уже совсем немного, началось самое страшное. Казалось, овчарка поняла, что мы безжалостны и не заслуживаем никакого уважения. Она стала скалиться, рычать, бешено крутила головой и снова рвалась вниз. Ни о какой передышке не могло быть и речи. С багровым я потным лицом Феликс Аронович тащил её вверх, Лада лаяла, на всех этажах хлопали двери - в общем, был настоящий кошмар. На последней промежуточной площадке, между третьим и четвёртым этажами, ноги у овчарки подкосились - и она рухнула, как подрубленная.

- Всё! - сказал Тарасуло. - Или сдохла, или упала в обморок! "Инфаркт!" - пронеслось у меня в голове.

- Что же вы стоите? - крикнул Тарасуло. - Воды! Скорее воды! Если бы по случайности здесь оказался фотограф и вздумал бы нас запечатлеть, то на снимке мы ничем бы не отличались от настоящих живодёров или работников мясокомбината.

Трясущимися руками я прижимал лающую Ладу к груди и одновременно пытался открыть портфель. Наконец, мне это удалось. Феликс Аронович моментально извлёк из портфеля бутылку с водой и стал брызгать на неподвижно лежащего пса. Ничего не помогало. Тогда Тарасуло схватил его в охапку (и откуда силы взялись!) и помчался с ним на руках вверх, положил у дверей квартиры, открыл ключом дверь, снова схватил на руки пса, занёс его в комнату и положил на пол около открытого балкона. Всё это произошло в течение нескольких секунд.

Я ожидал, что сейчас начнётся собачье столпотворение, так как Аскольд вряд ли примирится с неожиданным нашествием двух своих соплеменников. Но - ошибся. И тут я оценил разницу между баламутной дворняжкой и воспитанной овчаркой. Аскольд осторожно обнюхал лежавшую собаку, вопросительно посмотрел на хозяина (на Ладу не обратил никакого внимания), а затем отошёл в свой угол и больше ни во что не вмешивался. Кажется, потом раз или два он пытался напомнить о своём присутствии, но Феликс Аронович что-то резко ему говорил, и Аскольд успокаивался.

Тарасуло пошёл на кухню, принёс кастрюлю с водой и вылил её на голову овчарки. Никакого эффекта Собака не двигалась, только живот её вздрагивал от быстрого и тяжёлого дыхания. Лишь по этому признаку и можно было определить, что она ещё жива. Глаза у неё были открыты, но ни на что не реагировала. Феликс Аронович для проверки несколько раз замахивался на неё, хлопал в ладоши перед самым её носом - глаза оставались открытыми и неподвижными.

- Это плохо, - бормотал Тарасуло. - Если она не реагирует, это очень плохо.

- Феликс Аронович! - сказал я. - Мы с вами всё-таки учите ля. Какую оценку вы сейчас можете дать нашей тридцатилетней педагогической практике?

- Не томите душу, - ответил Тарасуло.

- Двое таких представительных мужчин - и что натворили - не унимался я.

- Говорят вам: не томите душу! - крикнул Феликс Аронович. - Мне и так тошно!

- Но, может быть, хоть скорую помощь вызвать? Может быть, ещё не поздно?

- Вы соображаете, что говорите?

- Я имею в виду "собачью" скорую помощь. Надо позвонить в ветлечебницу.

- А как прикажете доложить? Два старых дурака уморили собаку - спасайте её... Так, что ли?

- Никуда не денешься, именно так...

- Нет, я звонить не буду, - в раздумье произнёс Тарасуло. - Знаю я этих ветеринаров. Вмиг разнесут по всему городу... Вот если бы собака сама заболела, тогда бы я позвонил.

- Феликс Аронович, сейчас не время думать о своей репутации, надо спасать животное.

- Вы хотите выглядеть в этой истории благородней меня! - взорвался Тарасуло. - Ну разумеется! Вы всё время читаете мне нотации, уговариваете, взываете к моей совести, а я равнодушен и твёрд, как скала, я бесчувствен и бессовестен!

- Нет, мы из одной шайки, Феликс Аронович, - сказал я. - Во всём, что произошло, мы виноваты в равной степени. В равной! И одинаково будем мучиться, если собака погибнет. Вы ведь не напрасно упомянули о совести. Ведь суд совести...

- Ой-ой-ой, только не морализируйте...

- Хорошо, не буду. Но поймите, что один-единственный укол может спасти собаку. Давайте вызовем скорую...

Заговорив об уколе, я вдруг вспомнил, что через полтора часа надо явиться с Ладой в ветлечебницу. В четыре часа дня ей делали второй укол.

- Феликс Аронович, нам с Ладой пора, надо перед лечебницей успеть забежать домой. Умоляю вас, позвоните, скажите, что собака, мол, внезапно заболела.

- Э-э-э... - протянул Тарасуло. - Теперь уже никакие звонки не помогут. Смотрите, смотрите - видите? Над псом кружатся большие мухи!

- Ну и что?

- Невежественный вы человек. Это же первый признак, что собака умирает. Мухи чуют падаль.

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter