Наум Шафер
Книги и работы
 Книги и работы << Наум Шафер. День Брусиловского << ...
Наум Шафер. День Брусиловского. Мемуарный роман

Наум Шафер. День Брусиловского

В поисках кардинального решения


[Следующая]
Стpаницы: | 1 | 2 |

В понедельник я позвонил Евгению Григорьевичу. Услышал его бодрый голос:

- Молодец! Фактуру, конечно, со временем подтянете, но мысль мою вы поняли правильно и всё сделали как надо: просто, ёмко и очень убедительно. За сорок пять секунд вы успели оплакать Грушницкого и нанести тяжёлое ранение Печорину. Жду вашего звонка в последний понедельник сентября или в первый понедельник октября, у вас будет достаточно времени, чтобы осмыслить свою будущую судьбу. Вы должны успеть принять кардинальное решение. Адью, мой любезный Нами Гитин.

... Принять кардинальное решение! Я отлично понимал, что ждёт от меня Брусиловский. Он ждёт, чтобы я, наконец, твёрдо ему заявил: "Всё! Ухожу из университета! Перехожу полностью в ваше распоряжение!" А я упорно уходил от конкретного решения. Крепко зажимал глаза, как будто бы в ночной темноте передо мной неожиданно вспыхивали яркие уличные фонари. Мало того, я намеренно занимался всякой бытовой чепухой - лишь бы не предаваться мучительным раздумьям. Вы посмотрите, какое письмо я написал своим родителям буквально час спустя после телефонного разговора с Брусиловским:

"1 июня.

Дорогие мама и папа!

Получил ваше письмо и деньги. В магазинах сейчас нет шёлковых рубашек, нужно будет посмотреть на барахолке. Вообще я не хочу здесь делать покупки для себя. Если вы хотите, чтобы я вам что-то купил, то напишите в следующем письме. Через месяц я уже выезжаю. Я хочу посылкой вам отправить пальто и портрет. Плащ я возьму с собой.

Домой я приеду, наверное, вместе с Локком. В общем, об этом подробно я вам сообщу позже.

Пока всё. Целую вас крепко.

Нами".

Под "портретом" имелось в виду то самое творение Владимира Щербакова, о котором шла речь во вступительной повести "Романс Печорина". И - ни слова об испытанных эмоциях на премьере "Дударая", ни слова о "кардинальном решении", которое потребовал от меня всего лишь час тому назад Евгений Григорьевич Брусиловский. Хорошо ещё, что на оборотной стороне листа я проинформировал брата Лазаря о состоявшейся премьере. Но в каком "отстранённом" стиле это было сделано! Как будто я не испытал ощущений, сравнимых с ощущениями при романтическом путешествии на парусном корабле или в сказочном самолёте. Как будто это написал рядовой зритель-слушатель, заглянувший в театр из элементарного любопытства: удалась ли премьера или нет? Судите сами:

"Дорогой Лазарь!

Позавчера я слушал в оперном театре новую оперу Брусиловского "Дударай". Это - классическая вещь. Пожалуй, из всех опер Брусиловского - эта самая лучшая. Главную партию поёт известная меццо-сопрано Э.Епонешникова (исполнительница партий Ратмира, Вани, Кармен). В особенности мне понравился "Марш рыбаков". Написанный в обычной для Брусиловского манере, он очень интересен по своей хоровой аранжировке, Когда окончилась опера, вызывали автора. Он вышел на сцену, и ему преподнесли цветы.

Пока всё. Целую тебя крепко.

Нами".

Да, я был немногословен и сдержан... А что я мог им написать? Что брошу университет и буду готовиться к поступлению в консерваторию? Это-то после всех мытарств, которые не описаны в данной мемуарной повести? Ведь за плечами у меня был провал в Москве, когда попытался поступить в МГУ! Ну ещё бы - вздумал принять участие в конкурсе именно тогда, когда все газеты были заполнены статьями о "безродных космополитах" и когда был расформирован Государственный Еврейский театр имени С.М.Михоэлса. Затем через год, приехав в Алма-Ату и сдав на "пятерки" почти все приёмные экзамены в КазГУ (выпирала лишь одна "четвёрка"), я был зачислен не на стационар, а на отделение экстерната. Потом меня повысили - перевели в так называемые "кандидаты". И только на третьем курсе я стал, наконец, полноценным студентом-очником и получил первую стипендию. А в начале четвёртого курса уже и общежитие получил. Родители тянулись изо всех сил, высылая мне денежную помощь не только на питание и одежду, но и на оплату квартир, по которым я скитался. О постоянных "разборках" с милицией, МВД и КГБ уже не пишу. Ведь я был сыном спецпереселенцев и должен был регулярно отмечаться в районной комендатуре. А я упорствовал и очень редко ходил на подобные процедуры. Из-за этого у меня могли в любую минуту отобрать краткосрочный паспорт и этапировать назад в Акмолинск. Правда, после смерти Сталина меня оставили в покое. Но ощущение зыбкости не сразу выветрилось. Были моменты, когда я впадал в чистейший релятивизм: не мог объективно разобраться в новой обстановке в силу относительности своих знаний в области политики. Впрочем, это не помешало мне сдать успешно экзамен по политэкономии.

И вот я еду домой на каникулы, но не с Бруно Локком, а с Наташей Капустиной. Правда, попутчицей она была временной, так как ей надо было сойти на одной из ближайших к Семипалатинску станций (то ли Аягуз, то ли Уштобе), чтобы потом на попутной машине добраться до села Бобровки Восточно-Казахстанской области, где жили её родители.

Странный маршрут? Конечно. Ведь тогда ещё не была полностью проложена железнодорожная линия Моинты-Чу, и поезд из Алма-Аты до Акмолинска шёл четверо (!) суток - через Семипалатинск и Новосибирск…Незабываема ночь, которую мы провели в тамбуре у открытого окна товарного вагона мчавшегося поезда. Оборвав едва начавшийся роман со студенткой журфака Женей Рудиной, я понял, что Наташа - та единственная, которая мне необходима для дальнейшего существования. Удивлялся, что искал её везде, а она - была рядом. Ночной свежий ветер бил по нашим лицам, но мы то и дело высовывались из окна тамбура, не боясь фейерверка искр от старенького дымного паровоза. О чём мы только не говорили в ту волшебную романтическую ночь, полную загадок и новых ожиданий! Я рассказывал ей о Бессарабии, о своём депортированном детстве в колхозе "Новый быт" Акмолинской области, о своих встречах с Брусиловским, напевал ей "Вечерний вальс", делая попытку обнять её когда доходил до слов "А мы с тобой обнявшись стоим", но Наташа вежливо отстранялась, приговаривая: "Вот такого я от тебя не ожидала". Она рассказывала о своих родителях, сестре и двух братьях, об усть-каменогорском педагогическом училище, где она пребывала до поступления в университет, о любимых учителях. Особо повествовала о своем отце - Михаиле Григорьевиче Капустине, ветеринарном враче по образованию, а по должности - директор одного из лучших совхозов в Восточном Казахстане. Был арестован при Ежове, а выпущен на свободу при Берии. Этот рассказ вызвал во мне максималистскую реакцию, приведшую Наташу в шок:

-Сталин не имеет права лежать в Мавзолее рядом с Лениным! Его надо оттуда вынести!

Такая экстремистская реакция у меня вырвалась за три года до разоблачительного доклада Хрущёва на XX съезде Коммунистической партии и за девять лет до XXII съезда, на котором было принято решение о выносе из мавзолея гроба с телом Вождя. Нет, я не был провидцем. Просто в какой-то мере аукнулось влияние Бруно Локка. И, кроме того, я впервые услышал знаменитый девиз Карла Маркса: "Подвергай всё сомнению". А тут ещё и рассказ Наташи о репрессированном отце, да и мои собственные попытки осмыслить депортацию бессарабского населения, реабилитацию врачей сразу же после смерти Сталина и последующее либеральное дуновение во всех сферах нашей жизни. Короче говоря, я находился под впечатлением того объёма перемен, который претерпело наше общество всего лишь за каких-то три месяца.

Не помню, удалось ли сомкнуть глаза в ту ночь, - кажется, под утро, когда за окном громыхающего поезда уже яснее стали проступать очертания мелькающих столбов, мы всё-таки отправились разыскивать свои места в товарняке, ибо наши глаза уже начинали смыкаться. Но хорошо помню, что через сутки, прощаясь с Наташей, мы крепко пожали друг другу руки, и она сказала:

-Не вздумай рассказать родителям, что Брусиловский хочет, чтобы ты бросил университет и поступил в консерваторию. Ты их убьёшь наповал.

Над словами Наташи стоило задуматься. Дело в том, что и мама, в молодости бегло игравшая на пианино, и папа, не расстававшийся со скрипкой в довоенной Румынии, не слишком, мягко выражаясь, придавали большое значение профессии музыканта. Ничего не поделаешь: здесь на них наложил отпечаток затхлый быт "черты оседлости". При всей их любви к музыке, они всё-таки считали её сопутствующим элементом в жизни. Настоящими престижными профессиями, с их точки зрения, обладали врачи, адвокаты, преподаватели и специалисты подобного же интеллектуального профиля. И на моё музыкальное творчество они смотрели, по крайней мере, лишь как на красивое дополнение к моей будущей законной профессии филолога. Думается, что даже "Вечерний вальс'' они воспринимали в пол-уха: мол, красиво сочинил, но это не главное в твоей жизни. Так что в домашней обстановке моим единственным ценителем и внимательным слушателем был брат Лазарь.


[Следующая]
Стpаницы: | 1 | 2 |

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter

 
Rambler's Top100
Система Orphus
Counter CO.KZ: счетчик посещений страниц - бесплатно и на любой вкус © 2004-2018 Наум Шафер, Павлодар, Казахстан