Наум Шафер
Книги и работы
 Книги и работы << Наум Шафер. День Брусиловского << ...
Наум Шафер. День Брусиловского. Мемуарный роман

Наум Шафер. День Брусиловского

Гроза грянула


[Следующая]
Стpаницы: | 1 | 2 |

Гроза с шумом и звоном грянула в первой половине января 1953-го года. Но перед тем как о ней рассказать, я снова напоминаю, что в моём повествовании есть определённые хронологические сдвиги: я стремился сгруппировать эпизоды общения с Учителем таким образом, чтобы они оказались близкими по тематике. Так, например, на предыдущих страницах я уже поведал, как Брусиловский отреагировал на мой лермонтовский цикл с "Веткой Палестины", цикл, созданный во второй половине года, когда самые страшные события, которые нам пришлось пережить, оказались позади. А теперь продолжаю рассказывать о том, что случилось в начале наступившего Нового года, после "психологического предупреждения" композитора, сделанного накануне.

Собственно говоря, атмосферу роковой неизбежности я остро ощутил ещё в субботу, 27 декабря (а у Брусиловского в последний раз я был 22-го). Называю эти даты и несколько последующих довольно точно (так мне кажется), потому что они были связаны с сильнейшими переживаниями и стрессами, которым я был подвержен в эти дни.

Итак, в субботу, 27 декабря, мне зачем-то срочно понадобился однотомник Давида Бергельсона, который имелся в университетской библиотеке (к слову, именно такой же, в белом твёрдом переплёте, хранился у меня в Акмолинске). Я деловито и привычно подошёл к каталожной тумбе, чтобы переписать шифр и сделать заказ. Автоматически вытащил ящичек, на котором красовалась надпись "Еврейская литература". Но что такое? Увесистый ящик почему-то оказался удивительно лёгким. Посмотрел - наполовину пустой. Остались лишь карточки Шолом-Алейхема да ещё трёх-четырёх авторов. Помню своё ошеломление: Ицхок-Лейбуш Перец есть, а Переца Маркиша - нет. Да что Маркиш? Нет Давида Бергельсона, Самуила Галкина, Самуила Персова, Ицика Фефера, Льва Квитко и других писателей, считавшихся классиками еврейской советской литературы, её цветом и духовным потенциалом. Все они пользовались умопомрачительным успехом в кругах ещё не истреблённой еврейской интеллигенции... Что случилось? Почему они изъяты из каталожного ящика? В особенности меня поразило отсутствие карточек лучезарного и добрейшего детского поэта Льва Квитко, который укрепился в моём сознании и душе с самых ранних лет, наряду со стихами Самуила Маршака и Корнея Чуковского.

Я обратился за разъяснением к миловидной библиотекарше, которая сидела за столом и сортировала читательские карточки. Подняв блондинистую голову и отведя в сторону большие голубые глаза, она ответила:

- Эти карточки находятся на перерегистрации.

- А книги?

- И книги, разумеется, тоже.

- А почему Шолом-Алейхема не регистрируете заново?

Опустив голову, голубоглазая блондинка тихо ответила:

- А с ним всё в порядке.

- То есть как? А с остальными, выходит, нет?

- Почему же? Там, кроме Шолом-Алейхема, остались карточки и на некоторых других писателей. Вы можете заказать любую книгу.

- Мне нужен Бергельсон! Где он? Вы же сами в прошлом году мне его выдавали. Можете проверить мою читательскую карточку.

Девушка стала быстро шариться в читательской картотеке, извлекла мою карточку и стала её изучать. Затем взяла ручку и начала импульсивно и нервно что-то зачёркивать. После чего подняла голову, прямо посмотрела мне в глаза и жёстко, почти сомкнутыми губами, изрекла:

- Никакого Бергельсона я вам не выдавала. - И затем, уже более мягко, добавила: - Вам же будет лучше, если об этом забудете.

Библиотека была расположена в старом здании Университета, на улице Советской, 26, где до революции находилось училище, в котором учился молодой Михаил Фрунзе - об этом свидетельствовала мемориальная доска у входа. А напротив, в Парке имени 28-ми героев-панфиловцев, функционировала городская библиотека имени А.П.Чехова. У неё было два входа: днём - прямо через парк, а вечером - со стороны угловой улицы. Такая странность была обусловлена тем, что после шести часов вечера решётчатые ворота парка закрывались и вход уже становился платным: на открытой летней сцене начинались концерты, а неподалёку гремела радиола для желающих повеселиться на танцплощадке. Как мирно уживались эти два так называемых "культурных центра", гармонически соседствуя, - ума не приложу, ибо музыка раздавалась с двух сторон. Так обычно бывало летом. Сколько замечательных концертов я переслушал здесь в пору моего студенчества! На сцене выступали и духовые оркестры, и симфонические, и казахские оркестры народных инструментов, и вокалисты филармонии, и певцы оперного театра, и драматические актёры, и различные коллективы художественной самодеятельности, в том числе сельские. Чтобы попасть сюда, как говорится, на халяву (где у студента лишние деньги?), я приходил обычно за час до закрытия парка и оставался в нём сколько мне заблагорассудится... Здесь я впервые увидел легендарного Анатолия Кельберга, который блестяще вёл некоторые концерты. Он был старше меня всего лишь на три года, но я смотрел на него как на некое чудо. Ведя концерты, он восхитительно импровизировал. Высокий, стройный, белокурый, с отличной дикцией, он чётко формулировал свои мысли, находил убедительное основание для каждого тезиса и приучал слушателей к всестороннему пониманию музыкального произведения, исполнение которого он комментировал. Он не был эстетом и добросовестно пропагандировал любые жанры: оперу, симфонию, оперетту, джаз, народные песни и песни советских композиторов, в частности Дунаевского. Потом, без малого три десятилетия спустя, уже в начале восьмидесятых годов, он оказался единственным музыковедом в Казахстане, который интенсивно, серьёзно и целенаправленно стал пропагандировать песенное творчество Владимира Высоцкого. Но лично мне он был интересен и тем, что длительное время общался с Евгением Григорьевичем Брусиловским. И не только общался. В конце 50-х годов он опубликовал в Москве первую книжечку о нём. А потом Фирма "Мелодия” выпустила его звуковой альбом-лекцию, который состоял из двух больших долгоиграющих виниловых пластинок, посвящённых ему же.

... Да, летом Парк имени 28-ми героев-панфиловцев, на территории которого разместился и уникальный Воскресенский собор (правда, превращённый в военно-исторический музей), был истинным пропагандистом музыкальной культуры. Но в зимнее время парк как бы впадал в спячку: становился пустынным и тихим, и лишь чеховская библиотека, исчезнувшая в последующие времена, малость оживляла его. Вот туда я проник буквально через десять минут после неприятного инцидента в университетской библиотеке. Меня, как всегда, встретила с приветливой золотозубой улыбкой Берта Яковлевна (так мне запомнились её имя и отчество), пожилая низкорослая еврейка в огромных очках, подчас сдвинутых на лоб. Она обычно работала на выдаче книг в читальный зал. Я был ей интересен не только как постоянный читатель серьёзных книг, но и как выходец из Бессарабии, с кем иногда можно было поговорить на самые щекотливые темы, касающиеся еврейского вопроса.

Рассказав ей о своём шоке, пережитом только что в университетской библиотеке, я спросил:

- А у вас как?

- То же самое, - грустно ответила Берта Яковлевна. - Всё увезли на машине, кроме Шолом-Алейхема и Мойхер-Сфорима. Это случилось ещё полгода назад. Мало того, директор мне посоветовал не пропагандировать и оставшиеся книги.

- Почему же вы меня раньше не проинформировали?

Берта Яковлевна беспомощно развела руками... В читальном зале занимались всего три-четыре человека, и она увела меня в книгохранилище, где в конце одного из проходов между стеллажами стоял её маленький личный столик с термосом и вазочкой печенья. Мы уселись на табуретках друг перед другом, и она стала разливать чай. Разговаривали полушёпотом.

- Что-то случилось с Еврейским антифашистским комитетом, куда входили эти писатели, но что - не знаю. В печати и по радио освещается далеко не всё, что происходит, особенно если это касается деятелей культуры и писателей. Критиковать-то их критикуют, появляются статьи даже погромного характера. Но что с ними делают потом - молчок. Обратите внимание: ещё в конце тридцатых годов исчезли Давид Гофштейн, Бабель, Пильняк, Мейерхольд, Павел Васильев, Артём Весёлый, а куда они девались - никто не знает. А о таком писателе, как Бруно Ясенский, вы слышали? Какой мастер сюжетной интриги, какой психолог, какой стилист! Я зачитывалась им... Он одинаково блестяще писал на польском, французском и русском языках. Куда он девался - ума не приложу, все его книги изъяты... Моя сердечная струнка горестно звенит ещё с тех давних годов. - Берта Яковлевна иногда выражала свои чувства с некоторой поэтической вычурностью, но очень искренно.


[Следующая]
Стpаницы: | 1 | 2 |

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter

 
Rambler's Top100
Система Orphus
Counter CO.KZ: счетчик посещений страниц - бесплатно и на любой вкус © 2004-2018 Наум Шафер, Павлодар, Казахстан