Наум Шафер
Книги и работы
 Книги и работы << Наум Шафер. День Брусиловского << ...
Наум Шафер. День Брусиловского. Мемуарный роман

Наум Шафер. День Брусиловского

"Ветка Палестины"


[Следующая]
Стpаницы: | 1 | 2 |

1953-ий год - это был пик моего увлечения Лермонтовым. Как и многие мои сверстники, я оказался под влиянием его роковой силы, сокрушительного демонизма и проникновенной горькой лирики. Пушкин на некоторое время отошёл куда-то в сторону, с тем чтобы через несколько лет снова вернуться и поселиться в моём сердце уже навсегда...

А в тот год... Пережив "дело врачей", смерть Сталина и последующую реабилитацию "убийц в белых халатах", я, как никогда, испытал прилив живого творческого вдохновения и запоем читал Лермонтова, отбирая для либретто "Печорин" стихи, которые можно было бы вложить в уста эгоистичного, но неподкупного и страдающего оперного героя. Вместе с тем было очень трудно расстаться и с некоторыми стихами, которые совершенно не годились для либретто. И я их "озвучивал" в виде самостоятельных песен и романсов.

Собственно говоря, стихийное тяготение к Лермонтову началось давно, когда я ещё не знал нотной грамоты и очень смутно себе представлял, что такое опера. В двенадцатилетнем возрасте, живя в ссыльном 31-ом посёлке, я напевал своему младшему брату Лазарю "Как по вольной волюшке" из "Тамани" и "Месяц встаёт" из поэмы "Беглец" - мелодии, мгновенно вспыхивавшие в моём сердце сразу же по прочтении этих произведений. А потом, уже в Акмолинске, у меня появилась "Звезда" и тот самый романс "Душа моя мрачна", который так удивил Брусиловского приложением на идише.

А каникулярное лето 53-го года действительно оказалось "урожайным" по части Лермонтова. Наш домик на улице Малика Габдуллина N1 стоял на краю Акмолинска. Далее простиралась безбрежная степь с редкими и одинокими стогами сена. С утра я садился на велосипед и уезжал далеко - почти на целый день. На руле у меня болталась торба с томиком Лермонтова, бутылкой воды и "сухим пайком", то есть парой бутербродов, которые заботливо приготовила мама. А к багажнику была привязана скрипка, завёрнутая в ту самую неприглядную, но непорочную и обширную юбку (иногда я мог прихватить для компании и бедную балалайку в абсолютно оголённом виде). В общем, я выезжал в степь - творить! И родители за меня не беспокоились, если даже я возвращался довольно поздно - перед вечером. Потому что в советские времена такие индивидуальные поездки не были опасны, не были чреваты отрицательными последствиями: воры, шныряющие по чужим дачам, и насильники, вылавливающие одиноких девушек и юношей, стабильно сидели в тюрьме.

Какие же это были чудесные августовские дни, проведённые наедине с собой! После густолиственной Бессарабии я вначале не принимал степь, но потом оказался под магнетическим воздействием её отзывчивого простора и полноты скрытой от глаз внутренней жизни. Под дуновением лёгкого ветерка вдруг затрепещет золотистый воздух и выгоревшая трава о чём-то таинственно зашепчет... А палящие лучи солнца заставляют меня поглубже зарыться в ближайший стог пахучего сена - и сладкая дремота мгновенно заволакивает сознание... И уже не Донат Евтихиевич, а сам Сергей Яковлевич Лемешев напевает мне в ухо: "Что мне, молодцу, нужда и кручина злая!" - и мне трудно определить, сколько минут или часов длится этот сон. Но я просыпаюсь с ощущением необыкновенной свежести и сразу же хватаюсь за балалайку или скрипку...

-Ну что ты сегодня привёз? - спрашивает мой пятнадцатилетний брат, когда я возвращаюсь домой.

- "Люблю, люблю одну" - отвечаю я с видом творческой утомлённости. - Да вот беда: концовка каждого куплета никак не получается. Надо ещё хорошенько поработать.

- Ну спой так, как получилось.

Что ж, не буду нарушать традиции: Лазарь, как всегда,- первый слушатель моих творений.

Беру балалайку и, аккомпанируя себе, пою... Но что такое? Благополучно допеваю до конца. Но концовки-то не было! А-а-а... Я, оказывается, слишком был скован лермонтовским текстом, когда заглядывал в книгу. А теперь, когда воспроизводил стихи наизусть, то у меня стихийно получилось не "Люблю, люблю одну", а "Люблю одну, люблю одну". Выбившись из ритма, я невольно достиг желаемого контраста, благодаря которому нарушилось однообразное построение романса и оттенился его грустный эмоциональный настрой.

Я понял, что получилась удачная импровизация. Результат - беспредельное самоупоение: мне почудился звон серебра заслуженных наград.

-Гордись! - сказал я Лазарю. - Ты приобщился к композиторскому процессу. На твоих глазах был закончен романс "Люблю одну"! Брусиловский будет в восторге!

И мой младший брат, который в те времена испытывал ко мне рыцарские чувства (с годами, как это бывает, они закономерно улетучились), воспринял сие бахвальство как вполне справедливую самооценку, не подлежащую сомнению.

... Осенью я представил на суд Брусиловскому цикл из пяти лермонтовских романсов. Был убежден, что больше всего ему понравится первый романс - "Люблю одну". Но, бегло просмотрев его, Евгений Григорьевич иронически хмыкнул:

-Весьма польщен, что вы так любите моих "Двух ласточек".

Оказалось, что во вступлении и в проигрышах я невольно, сам того не сознавая, абсолютно точно скопировал ритмическую структуру этих "Ласточек". Правда, мелодических совпадений не было, но всё же... В каком виде я теперь предстану перед Лазарем?

Вопреки ожиданию, маэстро, перелистав мою тетрадь, принялся тщательно изучать второй романс - "Ветка Палестины", временами посматривая на меня с удивлением, пока, наконец, не изрек:

- Если не возражаете, эту штуку я покажу Эре Епонешниковой. Она недавно закончила консерваторию, принята в наш оперный театр… Да что я говорю - вы же ее слушали в "Дударае" и моментально влюбились. Молчите, молчите - мне Гейльфус все рассказал… А вам я скажу: выбросьте это из головы - она вам не по зубам. Но романс ваш она, возможно, споёт. Я слушал, как она готовит партию Ратмира для "Руслана и Людмилы"... В общем, она любит вещички в восточном стиле. А вы, по-моему, сами не поняли, что сотворили. Иначе первым делом попросили бы обратить внимание именно на "Ветку", а не на "Люблю". В принципе-то я понял, почему... Но повторяю: выбросьте это из головы, вы всё равно ничего не добьётесь... Ну, "Отворите мне темницу" неплохо, но к Рубинштейну вы ничего не добавили и, разумеется, не дотянулись до него... "Я видел раз её"... Этот романс можно было бы и не сочинять... "Чёрны очи" прелестны, но не выше салонного уровня. А вот "Ветка"... Вы просто взяли и убили Полину Виардо.

- Причём здесь Полина Виардо?

- А притом, что она не только пела, но и сочиняла. До революции "Ветка Палестины" исполнялась с её музыкой, довольно бесцветной. А вот у вас появился цвет. Тот самый цвет, который напоминает древнееврейские песнопения... И одновременно что-то обобщённо-восточное, как в глинкинском Ратмире - поэтому я и заговорил об Эре... Сидите, не дёргайтесь... Впрочем, ваша техническая неопытность проявилась и здесь. Я не против, если аккомпанемент иногда дублирует вокальную партию - сам так делаю, да и ваш обожаемый Дунаевский тоже. Но нужно знать, когда и где. Уместней всего это делать в песне - для поддержания мелодии. А в романсе... В романсе аккомпанемент должен не дублировать, а развивать... Вы поняли? Развивать поэтическую мысль, заключённую в мелодии! Вот посмотрите, как на ваших глазах я проделаю маленький эксперимент с вашей "Веткой". Возьму лишь вот эти три-четыре такта - "Востока луч тебя ласкал". Вы же обеднили свою находку: рабски сдублировали в аккомпанементе вокальные триоли. А вот взгляните, что я сейчас сделаю... Учтите: я не меняю ни одной ноты в вашей простенькой гармонии, я просто беру и вывожу этот дубляж за такт... А? Теперь в фортепианной партии триоль уже звучит как эхо, усиливая восточный колорит и продлевая ощущение ностальгической грусти... А?

Я был в изумлении.

- Евгений Григорьевич, да вы просто волшебник! - вырвалось у меня, - Вы же в принципе ничего не сделали, а весь романс сразу преобразился.

- Сделал! Но чуть-чуть... Ваша Поссе вам объяснила, что значит это толстовское "чуть-чуть"?

- Конечно. Она боготворит Толстого.

- Прекрасно! А я кое-что добавлю. Представьте себе двух пианистов... Один великолепно играет в престижном концертном зале, и это - Эмиль Гилельс. Другой играет всего лишь чуть-чуть хуже, и он - просто аккомпаниатор Гордеева на уроках утренней гимнастики по радио. Вы меня поняли? Я не хотел сказать, что каждый пианист должен играть, как Гилельс - это невозможно. Но каждый пианист должен иметь понятие об этом "чуть-чуть", которое накладывает неотразимый отпечаток на всё исполняемое произведение.


[Следующая]
Стpаницы: | 1 | 2 |

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter

 
Rambler's Top100
Система Orphus
Counter CO.KZ: счетчик посещений страниц - бесплатно и на любой вкус © 2004-2018 Наум Шафер, Павлодар, Казахстан