Наум Шафер
Книги и работы
 Книги и работы << Наум Шафер. День Брусиловского << ...
Наум Шафер. День Брусиловского. Мемуарный роман

Наум Шафер. День Брусиловского

На перепутьях потерь и обретений


[Следующая]
Стpаницы: | 1 | 2 | 3 |

А с Людмилой я все-таки расстался. Произошло это при следующих обстоятельствах. Как будто догадавшись о моих визитах к Брусиловскому, она время от времени, ни к селу ни к городу, стала щеголять колкими репликами по адресу моего учителя. А однажды прямым текстом выдала такую тираду:

- Носятся с ним как с писаной торбой! Как будто мы живем на пустыре... Как будто здесь нет других хороших композиторов...

"Кого вы имеете в виду под другими? - хотелось мне ей ответить. -

Уж не вашего ли батюшку Михаила Михайловича Иванова-Сокольского?"

И как бы прочитав мои мысли, Людмила стала рассказывать о своём отце. Оказывается, Михаил Михайлович был активным участником гражданской войны - воевал против Деникина и Врангеля. Учился в той же Ленинградской консерватории, что и Брусиловский ("Ого! - подумал я. - Вот они, эти истоки соперничества"). Подумаешь, продолжала Людмила, Брусиловский учился у Максимилиана Штейнберга, ученика Римского- Корсакова... Но не у самого же Римского-Корсакова! А кто такой Максимилиан Штейнберг? Кто помнит его имя? Кто может назвать хоть одно его произведение? Где звучат эти произведения? А вот Михаил Михайлович - ученик Александра Васильевича Гаука. Да, да, того самого легендарного Гаука, который воспитал Евгения Мравинского и Александра Мелика-Пашаева. Вот это, я понимаю, триумвират: Мравинский, Мелик-Пашаев, Иванов-Сокольский! А что? Так оно и есть. Кто основал первый симфонический оркестр Казахской филармонии - Брусиловский, что ли? Нет, его основал ученик гауковской школы - Михаил Михайлович Иванов-Сокольский. В его же руках находилась верховная власть - он был главным дирижёром этого оркестра. А кто является автором первого симфонического произведения, посвящённого памяти Ленина - тоже Брусиловский, да? Нет, такое произведение создал Михаил Михайлович сразу же после смерти вождя - в 1924 году, когда он служил капельмейстером в Ленинградской военной дивизии.

И Людмила обрушила на мою голову огромное количество названий произведений своего отца в разных жанрах. Это были симфонические поэмы, инструментальные трио и квартеты, кантаты официозного характера, музыка к драматическим спектаклям и целый поток песен и романсов.

- Что вы знаете из того, что я перечислила? - отдышавшись, спросила Людмила.

- Я знаю только одну песню,- честно признался я. - Ту, которую поёт Жамал Омарова: "Про Ванюшу-кузнеца".

- Вот! Вот! - со злым торжеством воскликнула Людмила. - Потому что всё остальное не издаётся и не звучит. Постоянно издаётся и постоянно звучит лишь один Брусиловский.

- Но ведь не только он...

- Преимущественно он! Вот мы говорим, что Брусиловский является основоположником казахской профессиональной музыки. Но в Казахстане живут и другие народы. Мой отец, например, тоже основоположник. Он стоял у истоков Уйгурского музыкально-драматического театра и писал музыку для его спектаклей. И какую музыку! Подождите минуту... - Отдернув портьеру, Людмила скрылась в соседней комнате и довольно быстро вернулась с кипой рукописей. - Вот... Вот... Смотрите... Сейчас я вам покажу. - Порывшись, она извлекла пару нотных листов, села за пианино и начала играть. Это была прелестная штучка в восточном стиле с не совсем понятной властвующей стихией: драматизированная экспрессивная мелодия отличалась в то же время каким-то тревожным спокойствием (если можно так выразиться) и обольстительной загадочностью.

- Что это? - спросил я, когда Людмила взяла последний аккорд.

- Понравилось? То-то. Это "Танец девушки со змеёй" из музыки к пьесе "Гариб и Санам".

- Можно переписать?

- Можно. Но с двумя условиями. Первое: рукопись вы вернёте в следующий же приход. И второе: я бы хотела, чтобы вы приступили к разучиванию этого "Танца", основанного на уйгурских интонациях. И запомните: вам оказана великая честь - переписать произведение с рукописи самого автора. Не потеряйте! А там посмотрим… Может быть, вы проявите интерес и к другим сочинениям композитора Иванова-Сокольского.

"Брусиловский никогда не предлагал мне разучивать его сочинения",- подумал я, но ничего не сказал.

Засев в публичной библиотеке, я на этот раз не заказал никаких книг и приступил к переписыванию творения Иванова-Сокольского. С каждым переписанным тактом настроение мое ухудшалось; понял, что эта вещь по фактуре скорее подходит для концертирующего пианиста, нежели для меня. Непривычные гармонические комбинации, сложные ритмические пассажи с преобладанием тридцатьвторых нот, смутные очертания фразировки из-за поспешно обозначенной длительности звучания доли такта или даже целого такта... Хорошо еще, что Людмила хоть сыграла эту вещь, благодаря чему кое-что осталось в памяти. Но неужели она не отдала себе отчета, что такие опусы я могу воспринимать пока лишь на слух, а не воспроизводить? Ведь прекрасно же знала предел моих технических возможностей на данном этапе!

Тем не менее, на следующий день я приступил к разучиванию. В десять часов вечера вахтёр университета, как всегда (по распоряжению коменданта Аси Алексеевны), открыл для меня актовый зал, где на сцене стояло пианино, и я углубился в переписанный нотный текст. Дело не в том, что я сразу же застрял на втором такте, безуспешно добиваясь искромётного и плавного "подруливания" с арпеджированного септаккорда в басу к не совсем понятному ритмическому дроблению в верхнем регистре, а в том, что под моими пальцами пьеса потеряла ту прелесть, которую она имела в исполнении Людмилы. И опять-таки дело не в том, что я воспроизводил эту пьесу в страшно замедленном темпе, а как раз в том, что именно замедленный темп как бы скорректировал мой взгляд на данную вещь в целом, из-за чего я никак не мог понять, почему она мне так понравилась с первого прослушивания. Умом не мог понять, что произошло, но интуитивно чувствовал какую-то ненатуральность музыки, которая мешала мне преодолеть не столько отдельные технические сложности, сколько сопротивление к этой вещи вообще.

... Написав эти строки, я решил извлечь из своего архива "Танец девушки со змеёй" и с высоты прожитых десятилетий проверить свои ощущения далёких студенческих лет. Мои коллекционерские пристрастия распространялись не только на книги и пластинки: я сохранил большое количество писем, записок, театральных афиш, пригласительных билетов и, конечно же, рукописей писателей и композиторов... И вот я сижу за своим стареньким пианино и, как более полувека назад, медленно (я так и остался на всю жизнь никудышным пианистом) воспроизвожу опус Иванова-Сокольского...

Вынужден сознаться в своей инфантильной сентиментальности, но что поделать... После первых тактов у меня сразу же повлажнели глаза: я оказался в атмосфере незабываемых молодых лет. Вспомнилась тихая улочка, на которой был расположен деревянный особнячок Михаила Михайловича Иванова-Сокольского, куда я приходил десятки раз, чтобы Людмила помогла мне "обрести форму" перед Брусиловским... Вспомнились романтические грёзы о постановке моего творения на сцене Казахского государственного театра оперы и балета имени Абая: сегодня на афише значится "Евгений Онегин", а завтра - "Печорин". Две оперы друг за другом... Вспомнилось, как после вечерних занятий на пианино в учебном корпусе университета я старался не опоздать на последний трамвай, который довозил меня до широкой шоссейной 13-ой линии, оттуда я сворачивал на узенькую 14-ую с одноэтажными саманушками и "деревяшками", где при каждом дворике обязательно обитала рослая дворняга. Сейчас в это никто не поверит, но ко всему прочему я был порядочным озорником: научился-таки имитировать собачий лай. И как только сворачивал на 14-ую линию, подавал "собачий сигнал". Мгновенно откликалась вся улочка. И, сопровождаемый с двух сторон любезной моему сердцу "собачьей музыкой", отчего в некоторых окнах зажигались огни, я во втором часу ночи добирался до домика тёти Анюты, где мы с Володей Щербаковым и Ниной Суковач арендовали комнату. Мои товарищи к этому времени обычно уже давно почивали, а мне на сон оставалось четыре-пять часов: в половине седьмого надо было уже вставать, потому что лекции в университете начинались ровно в восемь... Трудное, но счастливое время! Потому что я был молод. Потому что жил в преддверии свершения великого творческого подвига. Потому что все дни мои были мелодически сопряжены со страной, которую беззаветно любил, хотя как спецпереселенец систематически ходил отмечаться в районную комендатуру. Я креп в борьбе и в осознании чуда жизни.


[Следующая]
Стpаницы: | 1 | 2 | 3 |

Если вы заметили орфографическую, стилистическую или другую ошибку
на этой странице, просто выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter

 
Rambler's Top100
Система Orphus
Counter CO.KZ: счетчик посещений страниц - бесплатно и на любой вкус © 2004-2018 Наум Шафер, Павлодар, Казахстан